— Ах, Хорс…
Мы начали приобщаться к новому для нас миру…
Тонкие намеки и ускользающие взгляды, которыми Жуля награждала меня последние дни и которыми бессознательно не пренебрегал и я, обрели наконец смысл. Мы вспомнили в эти мгновения те мимолетные прикосновения, которые каждого по-своему повергали в дрожь и трепет. Любовь рождалась по-разному. Жуля зажглась, как свеча, почти сразу поняла, кому предназначена. Я же постепенно привыкал к девушке, примирялся со странными выходками и словами, которым сейчас нашлось абсолютное объяснение.
Нежность разгорелась во мне вместе со страстью, странным образом переплетясь с ней и породив причудливую комбинацию чувств, заставляющих все внутри замирать от томительного ожидания. Оторвавшись от бархатной кожи девушки, я взглянул ей в лицо и увидел закушенные губы, глаза, которые в этот момент казались чернее самой черной тьмы, разрумянившиеся щеки, пылающие не то от смущения, не то от восторга, не то от испуга, а скорее — от всего сразу… Я понял, что она ощущает то же, что и я, и решил не тянуть более…
Глава 11. Человек гор
Еще водится в том краю множество грифов, больше, чем в других местах; одни говорят, что у них перед туловища орлиный, а зад львиный, и это верно, они и впрямь так устроены; однако туловище грифа больше восьми львов, вместе взятых, и он сильнее сотни орлов. Гриф, разумеется, может поднять и унести в свое гнездо лошадь с всадником или пару волов, когда их в одной упряжи выводят в поле, так как когти на его лапах огромные, с туловище вола, из когтей этих изготовляют чаши для питья, а из его ребер — луки…
Проснувшись наутро, я некоторое время рассеянно гладил Жулю по голове, осмысливая случившееся. Потом заметил, что девушка смотрит на меня, и в ее взгляде застыло тревожное ожидание: что будет, не решит ли Хорс, что прошедшая ночь — лишь минутная прихоть, секундное развлечение? Я улыбнулся Жуле, обнял ее и поцеловал. Тревога и неопределенность сразу исчезли из карих глаз возлюбленной… Карих?! Они же черными были! Ладно, оставим это…
Время шло незаметно. Усталость не приходила, мы снова набирались сил, обмениваясь ими друг с другом и отдавая обратно. Даже есть не хотелось. Хала возмущенно пофыркивала в своем углу, обделенная вниманием Пахтана, но нам до нее не было особенного дела.
Однако утро заканчивалось. Приближался полдень. Скоро прилетит Рухх, и нужно будет выметаться прочь.
Я первый выбрался из пещеры и ахнул. От вчерашнего белого великолепия не осталось и следа! Снег не сошел, нет, по крайней мере не весь, но оставшийся покрылся грязными пятнами, темными разводами. Я зачерпнул пригоршню из ближайшего сугроба, и на руке осталось черное пятно. Это оказалась сажа. Откуда здесь сажа?
Жуля все поняла сразу.
— Вулкан просыпается, — сказала она.
— Вулкан? Ах да, — я вспомнил курившуюся вершину, которую мы миновали недавно. Как некстати.
— Это вулкан Мурфи, — пояснила Жуля. — Он самый непредсказуемый из вулканов. Может поплевать немного огнем и надолго замолкнуть. А может внезапно залить все вокруг лавой. Ученый Аблох Мурфи когда-то давно исследовал его особенности и пришел к выводу, что от вулкана можно ждать только неприятностей. В том смысле, что его наиболее опасные судороги происходят в самое неподходящее время. Потому вулкан и назвали именем ученого. Мурфи сам был непредсказуемым.
Жуля огляделась.
— Наверное, ночью был выброс. Мы просто не слышали, хотя… — девушка засмеялась, — такое трудно не услышать. Говорят, содрогается вся земля, но…
— Мы сами содрогались, — подсказал я.
— Вот именно, — подтвердила Жуля. Я обалдел — она даже не порозовела. Неужто излечилась?
— Ты уже не смущаешься по каждому поводу?
— Почему же? Смущаюсь, и еще больше прежнего.
— Но сейчас…
— Почему я должна стесняться или стыдиться тебя?
Я обнял Жулю. В это время послышался знакомый нарастающий вой, шум и грохот, с небес спустилась Рухх, раскидав ветром снег. Некоторое время в воздухе носилась черная пыль.
— Кха-кха-кха, — закашлялось чудовище, спустившись на землю. — И какого демона Коза начала плеваться?
— Кых-кых, — согласно отозвались мы.
— Коза — это другое название вулкана, — объяснила Жуля мне в шею. — Более древнее.
Монстр уставился на нас.
— Ага, значить, вы уже готовы уби'а-аться? П'ек'а-асно, п'ек'а-ас-сно. Щас вернус-сь.
Птица улетела, вновь обдав нас облаком пепла и сажи. Мы переглянулись.
— Она что-то говорила о своем друге, — вспомнила девушка. — Может, полетела за ним. Рухх, конечно, большая, но мы-то тоже не самые маленькие.
Меня же интересовал другой факт. Почему чудовище говорило и вело себя как пьяное? Что может так подействовать на подобное создание?
Наскоро собравшись, скормили Хале остатки овса, чуть ли не силой толкая еду ей в глотку. Кобылица отощала, на боках выступили ребра, однако однообразная пища так, видимо, опротивела, что даже голодная смерть не казалась уже чем-то страшным.
Сами мы кушать не стали по двум причинам. Во-первых, не хотелось. Во-вторых, нечего…
Раздался вой, вдвое мощнее обычного, в пещеру ворвался и заметался безумный вихрь, где-то в углу образовался и тут же рухнул небольшой смерчик. Прилетела Рухх. И похоже, Жуля догадалась верно — прилетела не одна.
Собравшись с духом, я выбрался на свет. Вернее, туда где был когда-то свет — сейчас солнце закрывали громадные крылья самца Рухх. Я невольно зажмурился: одна Рухх — это уже много, а уж семейная пара… Лучше бы такого никогда не видеть.