Несмотря на оптимизм, внушенный мне Бететой, а также надежду, что я смогу насладиться любовью Ольги, жизнь по-прежнему подставляла мне подножки. Я сказал Лаинесу, что собираюсь провести какое-то время на побережье и хотел бы, чтобы клуб «Атлантик» дал мне рекомендательное письмо в местный теннисный клуб, как это бывало прежде. Лаинес отвел глаза и, сладко улыбаясь, что, как всегда, являлось плохим предзнаменованием, произнес:
— Хочу воспользоваться возможностью, чтобы выполнить поручение правления клуба. Поверьте, это для меня очень тягостно. Вы же помните, что я, как член правления, помог вам вступить в члены «Атлантика»…
Я прервал его:
— Глубоко благодарен за это и надеюсь, вы немедленно сообщите, какое на вас возложено поручение. Постараюсь помочь вам в любом случае. Мне очень жаль, что вам приходится беспокоиться…
— Так вот, — продолжал Лаинес, нервно потирая тыльную сторону рук, будто с помощью невидимого мыла старался смыть невидимые пятна. — Руководство клуба считает, что было бы разумным с вашей стороны не посещать клуб до тех пор, пока ваши отношения с американским правительством — а мы не сомневаемся, что через несколько недель они будут выяснены, — не урегулируются.
Уже привыкнув к моему положению «неприкасаемого», я без всяких колебаний ответил:
— Не понимаю, что общего между игрой в теннис и обороной Соединенных Штатов Америки. Но если правление клуба так считает, то мне нечего возразить. Я более не буду посещать клуб, как вы того желаете.
Манера сглаживать острые углы, принятая среди представителей Ла Кабреры, не замедлила проявиться и здесь:
— Видите ли, члены клуба или тем более мы, ваши друзья, не согласны с тем, что вы не будете посещать «Атлантик». Наоборот! Многим, как мне, например, вас будет очень не хватать. Вы были так популярны у нас! В клубе даже готовят сосиски a là сеньор Б. К. Однако нам не хотелось бы вызвать недовольство американского правительства, мы не можем рисковать. Некоторые американцы и англичане очень давно состоят в членах «Атлантика», практически они были его основателями. И вот посольство Соединенных Штатов… Мьюир… вы ведь его знаете… Он неумолим по отношению к нацистам.
— Послушайте, но возможно ли, чтобы судьба моя, если не судьба всей страны, зависела от капризов тридцатилетнего щеголя! — воскликнул я. — Какие у него основания держать меня в «черных списках» или изгнать из «Атлантика»?
— Не следует думать, что мы принимаем все его прихоти только ради него самого, как вы говорите. Его «прихоти» имеют последствия, их поддерживают, ведь Мьюир является одним из официальных рупоров правительства Соединенных Штатов. В любой момент он может заявить: «Я вижу, что немцы продолжают посещать „Атлантик“, поэтому заставлю правительство закрыть этот клуб». И нам придется принять меры, чтобы немцы больше не посещали «Атлантик». Но вам я еще раз говорю: мера направлена не против вас лично. Все делается из страха перед Мьюиром…
Каким образом человеческое существо могло скатиться в такую пропасть?
— Я понимаю вас и более не буду посещать «Атлантик», — сказал я. — Но по своему прежнему опыту могу сказать, что не только вы, но и сами американцы когда-либо раскаются: слишком нечестными, тоталитарными методами они пытаются здесь выиграть войну. Сначала якобы в жертву победе приносится справедливость, это касается меня лично. В нейтральных странах над проживающими там немцами установлен режим строгого наблюдения. Это естественно. Но потом подозрительность распространится и на граждан данной страны, появится неуверенность в их лояльности. От граждан и даже от государственных чиновников, как это сейчас происходит в Германии, потребуют присягу в верности правительству. Дело кончится тем, что, боясь обвинения в измене и предательстве, люди будут пребывать в постоянном страхе. Никто не сможет доказать свою честность. Вот тогда вспомните своего друга Б. К., — сказал я Лаинесу.
Я метался, как дичь, попавшая в силки и окруженная голодными хищниками. Обвиненный в про-нацистских симпатиях, я узнал всю горечь существования «неприкасаемого». Особенно меня терзало отношение тех, кто получал материальную выгоду во всей этой обстановке. Во имя этой выгоды они рабски ползали у пьедестала очередного тирана.
Без хлеба, без пристанища, без работы, без состояния, я потерял не только дружеские связи. Я потерял собственное «я», честь и, наконец, радость жизни. Единственное, что меня удерживало от фатального шага в один из моментов глубочайшей душевной депрессии, ныне столь частых, было стремление узнать, чем же все-таки закончится эта драма.
С вполне понятным вниманием следил я в течение нескольких дней за ходом дискуссии по законопроекту, представленному Вильясеньором. Перес продолжал настаивать, что проект не будет принят. Но не менее вероятным было и то, что проект будет принят к ознакомлению на первом же заседании; это означало, что большинство сенаторов считало вопрос, затронутый в проекте, достойным внимания. К счастью, правительство было занято другими проблемами, так что Бетета и Перес оказались правы. Сессия конгресса закончилась, и проект Вильясеньора не был проведен, его даже не выдвинули на вторичное обсуждение.
Однако я более не строил иллюзий относительно того, что меня исключат из «черных списков» в скором будущем. Окончание работы конгресса подействовало на меня настолько благотворно, будто я был исключен из полчища грешников, — поэтому я и решил исчезнуть из города. Мое желание поехать вместе с Ольгой к морю все крепло.
XXI
Душевное облегчение, которое я испытывал после провала гнусной инициативы Вильясеньора, не получившей законного обоснования, было ни с чем не сравнимым. На собственном опыте я научился не принимать на веру до конца слова друзей, чем я грешил в первые месяцы пребывания в стране. Из всех обещаний, данных мне, я высчитал какой-то процент правды, он был весьма незначительным.
«Встречаемся в три часа» — означало, что встреча произойдет между тремя и четырьмя часами. «Я обязательно вручу вам костюм в четверг», — говорил портной, но я знал, что получу свою вещь только в следующий понедельник, и то после долгих переговоров.
Бетета и Перес продолжали со всей присущей им пылкостью заверять меня, что конгресс не даст дальнейшего хода законопроекту Вильясеньора, но постоянные сомнения не оставляли меня. Я уже свыкся с готовностью, свойственной лицам католического воспитания, успокоить ближнего. Может быть, мои друзья из лучших побуждений не хотят меня терзать попусту и потому заверяют, что события будут благоприятствовать мне. А на самом деле атмосфера, сложившаяся среди сенаторов, не сулила для меня ничего хорошего.
Известие о том, что в ближайшие шесть месяцев конгресс не будет собираться, успокаивало меня больше, чем клятвы и заверения моих «официальных советников». Бетета, к которому я то и дело обращался с просьбой о помощи, заверял меня, что не прекращает переговоров с Мьюиром. Однако результатов не было никаких. Однажды Бетета заявил мне:
— Мьюир прекрасно к вам относится. Просите его о личной встрече и передайте ему кое-какую информацию, которую он потребует у вас.
Через несколько дней, как мне посоветовал Бетета, я был в кабинете Мьюира, в американском посольстве. Встреча была мне назначена по телефону.
Я уже не раз пытался переговорить с Мьюиром. Однажды я провел два смертельно долгих часа в его приемной в компании соотечественника-немца, владельца и основателя компании «Объединенные воздушные линии». Третьим был итальянец — хозяин крупной кирпичной фабрики. Оба ждали встречи с Мьюиром по тому же вопросу, что и я. Но секретарша в конце концов выпроводила нас из посольства со словами:
— Мистер Мьюир не приедет сегодня. Приходите через три дня.
Для человеческого разума непостижимо, как судьба распределяет свои блага. На каких основаниях этот американский парень мог по своему усмотрению распоряжаться не только нашим временем, но и нашей судьбой? Он даже не извинился за то, что заставил понапрасну ждать троих посетителей гораздо старше его.