— Новая догадка, Владимир Осипович? — спросил я сочувственно.
Он пошевелился.
— Вижу, все вижу, — продолжал я. — Находка «братского кладбища» дала новый поворот вашим мыслям.
— Важно понять, — медленно сказал Савчук, — что возникло в тундре раньше: сказка о Стране Семи Трав или сказка о «каменных людях»?
— Какое это может иметь значение? — удивился я.
— Очень большое…
— И это связано с малочисленностью рода Нерхо?
— Начинаю думать, что так.
— Все-таки не понимаю…
— Видите ли, возможно, что произошла ошибка в хронологии. «Дети солнца», к моему глубокому сожалению, не являются пранародом, древнейшим народом Сибири, как мне казалось раньше.
— Что же заставило вас усомниться в первоначальной догадке?
— О, все эти занятные штучки! — Он подбросил на ладони клинок, потом указал им на груду металлолома, извлеченного из ямы. — Они подсказывают мне новое, неожиданно простое решение проблемы. Впрочем… — Савчук оборвал объяснения и взглянул на ручные часы: — Полчаса прошло, Алексей Петрович. Подъем, подъем! Будите товарищей!
2
Помогая мне поднять на плечи рацию, Бульчу шепнул:
— Ничего не замечаешь?
— А что я должен замечать? — спросил я тоже шепотом.
— В лесу кто-то есть.
— Кроме нас?
— Да.
Мы шагали рядом, негромко переговариваясь.
— Я думал, чудится, — сказал я. — Представь себе, и я ощущаю. Будто кто-то невидимый сопровождает нас по лесу. Неприятное ощущение… — Я поежился.
— А Володя запретил стрелять, — пробормотал Бульчу. (Подобно Лизе, он запросто называл Савчука Володей.)
Я ускорил шаги, нагнал нашего начальника и сообщил о моих и Бульчу опасениях.
— Давно замечаю, — отозвался этнограф. — С первого момента, как вошли в лес. Поэтому и не спал на привале. Теперь надо знаете как? Теперь надо ухо востро!
— А что заметили? — поинтересовался я. — Иногда шорох, да? Негромкий треск, прерывистое дыхание?
— Нет. «Дети солнца» умеют маскироваться. Просто интуитивно, кожей, что ли, чувствую присутствие чужих людей. Неприятно, конечно. Приходится терпеть. Не думаю, чтобы они стали в нас стрелять. До сих пор не стреляли.
Все же по его приказанию мы стали держаться более компактно. Савчук, как вожак, двигался впереди, Лиза шла посредине, Бульчу и я охраняли фланги и тыл.
Только хруст веток под ногами да наши голоса, пониженные, приглушенные раздавались в лесу.
Птиц и животных здесь не было. Тишина, царившая в мертвом лесу, казалась неестественной, тревожной. Такой бывает стоячая вода в болоте, на черной глади которого то и дело вскипают пузыри, будто какое-то чудовище тяжело ворочается на дне.
Все было нереально, странно вокруг.
Такой лес, лежавший вповалку, торчащий корнями вверх, накренившийся направо или налево, мог только присниться, и то лишь во время болезни, при очень высокой температуре.
Лиза вздохнула.
— Ты о чем? — спросил я.
— Не знаю, не знаю, — пробормотала она. — Иногда кажется, что мы гоняемся за призраком. Будто призрак ведет нас за руку по этим горам, через ямы и бурелом, через этот страшный мертвый лес, мимо глубоких пропастей…
— Нервы, — подал голос Савчук.
— Ты просто очень устала, Рыжик, — сказал я, нагоняя ее и с беспокойством заглядывая ей в лицо. Лиза брела, согнувшись под тяжестью поклажи. Ко лбу прилипла прядь волос, которую она поспешила отбросить, заметив мой взгляд…
3
Минуло уже около трех часов, как мы оставили лодку и углубились в лес, а пройдено было еще очень мало — каких-нибудь три-четыре километра.
Лес обычно сосредоточивает, углубляет мысли. Тундра, степь — просторное открытое пространство — рассеивают их, — у меня, по крайней мере.
Этот мертвый вымерзший лес настраивал на самые невеселые мысли.
О, как холодно, одиноко, тоскливо было здесь, наверное, зимой!
— Да, да, ужасно тоскливо, — сказала Лиза, видимо угадав по выражению моего лица, о чем я думал. — Стволы торчат, как кресты старого деревенского кладбища…
— А мне напоминают толпу нищих на паперти.
— Вернее, души грешников в аду, — поправил Савчук. — Помните: в одном из кругов дантовского ада есть заколдованный лес?
— Ну как же! Души грешников, которые обращены в деревья.
— Да. Стонут и плачут, вздымая к небу скрюченные пальцы.
Нервное напряжение нарастало.
Кто-то, кроме нас, был в мертвом лесу или что-то было в нем! И мы приближались к этому непонятному «кому-то» или «чему-то»…
Бульчу первым увидел стрелу и, подняв руку, предостерегающе крикнул.
Участники экспедиции остановились. Над грудой камней, в нескольких шагах от нас, чуть покачивалось пестрое оперение стрелы, словно это бабочка присела отдохнуть на камень.
Мы с опаской приблизились. Но смерть, по крайней мере сейчас, не угрожала нам. Она побывала здесь до нас.
Это был, несомненно, могильник, но камни были набросаны наспех, кое-как. Присмотревшись, мы увидели, что из-под нижнего камня высовывается наконечник копья.
Кто был похоронен здесь?
Мы стали с осторожностью снимать верхние камни. Под ними сначала обнаружили плечо, потом, когда отвалили нижние камни, увидели весь скелет целиком.
Мертвец лежал ничком. Стрела, торчащая в спине, настигла его, по-видимому, в тот момент, когда он перелезал через упавшее дерево. Он лежал животом на стволе, ноги его скрывались в ветвях, голова и правая рука свешивались по эту сторону ствола. Левая же рука, странно изогнутая, была подвернута и крепко прижата к груди.
— Человек убит давно, — сказал Бульчу, приглядываясь к трупу. — Несколько лет назад.
Мы сгрудились возле разрытого могильника.
— Умер сразу, — продолжал Бульчу, прищурясь. — Стрела попала в сердце.
Он тронул древко стрелы, и та послушно закачалась, словно кивая в знак согласия.
Старый охотник, неслышно ступая, обошел полянку, внимательно осмотрел кучи хвои, кусты. Лицо его было сосредоточенно, серьезно. Видимо, обстоятельства убийства делались для него все более ясными.
— Тут удобно для засады, — объявил Бульчу. — Человека догоняли и обогнали. Убийца стоял в кустах.
Он отмерил шагами расстояние от кустов к могильнику.
— Однако убитый молодец был удалой человек, — с уважением сказал наш проводник. — Боялись его. Близко боялись подойти…
— Ну, все сказал? — нетерпеливо спросил Савчук.
— Все как будто, — с достоинством ответил Бульчу, отходя в сторону. — Мало тебе?
— А кто на него камни навалил? И зачем?
— Как — зачем? Похоронили его. Чтобы песцы не сожрали труп.
— Значит, друзья хоронили?
— Да.
— Нет, враги. Убийцы его…
— Что вы, Володя? — изумилась Лиза. — Убийцы бросили бы на произвол судьбы.
— Вы не понимаете. Привалили камни для того, чтобы даже дух его не шел дальше.
— Дух? О чем вы говорите?
— А почему у него левая рука подвернута под грудь? — продолжал Савчук, не отвечая на вопрос и нагибаясь к мертвецу.
— За грудь схватился, когда ранили.
— Ошибся, Бульчу. Дело в другом… Подсобите-ка, товарищи. Убитого надо перевернуть.
Мы подняли и перевернули маленькое тело. Лиза отвернулась, чтобы не видеть страшного лица, потерявшего человеческий облик.
Когда мертвеца положили навзничь, левая рука его с коротким сухим стуком упала на землю. Пальцы по-прежнему были судорожно сжаты.
— Это, несомненно, гонец, — пробормотал Савчук, нагибаясь над мертвецом. — Он нес письмо от Ветлугина… Вот письмо!
Этнограф извлек из-под меховой одежды куски бересты, которая была исписана знакомыми бисерными буковками.
— Я понял, что он гонец, — взволнованно продолжал Савчук, разгибаясь с драгоценным свитком в руках. — Я сразу понял это, когда увидел подогнутую левую руку. Гонец схватился за письмо, едва лишь почувствовал, что его ранили…
— Неужели? — воскликнула Лиза. — В этот момент он помнил о письме!