"…впервые (Достоевский) и провещал нам о "куфельном мужике", о котором до той поры в светских салонах не упоминалось <…> Для многих это затрапезное лицо было полно сначала непонятного, но обидного или по крайней мере укоризненного значения, а потом для иных оно стало даже признаком угрожающего характера.
Это так сделал или приуготовил Достоевский".
Живо изобразил Лесков разговоры и советы Достоевского светским дамам:
"Ступайте же к вашему куфельному мужику — он вас научит!
(Вероятно, желая подражать произношению прислуги, Достоевский именно выговорил "куфельному", а не кухонному.)
<…> ступайте к куфельному мужику.
— Чему же он меня научит?
— Он? Он вас научит всему! — пояснил Достоевский.
— Чему? Чему это всему? — добивалась дама.
— Жить и умереть, — молвил Достоевский".
Далее, говоря о В. М. Маркевиче, который повторял эти слова Достоевского, Лесков пишет:
"…оба они унесли тайну учительного значения куфельного мужика с собою в могилу, а светские люди остались в недоумении, и, отчасти, в некотором страхе. И вдруг кого-то осенила мысль, что куфельный мужик — это "указание предосторожности" <…> Но являлись люди спокойного ума и уверяли, что его в комнаты не пустят, — он все будет на кухне.
И как раз — вдруг все случилось иначе! Чего не допускали и чего не опасались, это-то и случилось. Чем Ф. М. Достоевский, как чуждый пришлец в большом свете, только пугал, то граф Л. Н. Толстой сделал. Как свой человек, зная все входы и выходы в доме, он пропустил и ввел кухонного мужика в апартаменты <…> Иван Ильич, оставленный всеми и сделавшийся в тягость даже самым близким родным, нашел истинные, в простонародном духе, сострадание и помощь в одном своем куфельном мужике. Таким образом, пришел этот предвозвещенный Достоевским мужик, не принеся с собой ни топора, ни ножа, — он принес одно простое доброе сердце <…> Граф Л. Н. Толстой своим рассказом о смерти Ивана Ильича ответил на вопрос: чему может научить куфельный мужик, — и ответил превосходно <…> Но этому ли куфельный мужик должен был научать по программе Достоевского <…> это остается открытым вопросом, который гр. Толстой разрешил в своем вкусе, — может быть, совсем иначе, чем тот, кто его поставил. По огромному и несогласимому разномыслию, которое граф Л. Н. твердо и решительно выражает против учительства Достоевского, следует думать, что толстовский кухонный мужик научает, может быть, совсем не тому, чему должен бы научить куфельный мужик, как представлял себе Достоевский"[1741].
В письме к А. С. Суворину 24 января 1887 г. Лесков так объяснял причину появления своей статьи не в "Новом времени":
""О куфельном мужике" <…> пришлось печатать в "Новостях", потому что у вас не удалось бы рассказать правды о Достоевском. Я уже привык слоняться, где бы только просунуть то, что считаю честным и полезным"[1742].
В данном случае Лесков не ошибался. "Новое время" в 1880 г. защищало Достоевского от нападок "Вестника Европы"[1743]. Несколько ироническое изображение его в великосветских салонах Суворин, вероятно, не пропустил бы в своем органе.
Еще раз вернулся Лесков к этой теме в не изданном до сих пор очерке начала 1891 г. "Неоцененные, услуги. Отрывки из воспоминаний".
Говоря об авантюристе Ашинове и его красном словце — "Шерше ля хам", Лесков вспоминает:
"Признаюсь, мне когда-то доставляло не малое наслаждение слушать рассказы о том, как Достоевский в доме поэта Толстого гнал молодую барышню и образованных людей на кухню — "учиться к кухонному мужику". Его не послушали: барышня У-кова предложила ему самому пойти и поучиться у кухонного мужика вежливости. Вот это самое сподручное "шерше ля хам""[1744].
И, наконец, находим еще упоминание имени Достоевского в неизданных рукописях Лескова. Оно относится к 1887 г.
В начале незаконченного "рассказа кстати" "Московское привидение" он пишет:
"Давно и бесспорно признана сила таланта, преодолевающая самую усердную и кропотливую работу разума. Писано об этом много, доказательно и понятно. Литература об этом большая, но в последние дней наших ее еще раз коснулся талантливый человек и оживил ее новым прикладом. Я говорю о покойном Достоевском, у которого на сей предмет вытекло такое сравнение: лежит где-то куча глины. Все ходят мимо и видят — глина, куча, безобразие. Кто-нибудь ступит ногою, и куча делается еще безобразнее. Но вот подходит мальчик, в котором есть та творческая искра, которая называется дарованием или талантом. Он присел к глине, послюнил пальцы и начал лепить… Бог его знает, что он такое вертит… Сначала долго ничего не заметно, но вот все взглянули и с удивлением воскликнули: "Глядите! — это морда!"
И с той поры это уже не "куча", а это "морда".
Такой оборот дело восприняло от прикосновения к нему даровитой руки"[1745].
До конца дней сохранял Лесков теплое воспоминание об эпизодическом сотрудничестве в "Эпохе" в начале своего литературного пути.
12 апреля 1888 г. он писал Суворину по поводу хорошего приема последним новеллы "Прекрасная Аза":
"…такое сочувствие редактора и мне нужно и дорого, — даже очень дорого. Это напоминает отношение Достоевского при печатании "Леди Макбет"…"[1746]
Как видим, мысли о Достоевском упорно сопровождали Лескова. Чем это можно объяснить? Не ощущал ли Лесков сходство в их положении в литературе и общественной жизни? Ни тот, ни другой не были полностью приняты и поняты ни реакционными кругами общества, ни тем более приверженцами социалистического учения.
На основании вышеприведенных материалов можно сделать определенный вывод: в идейных и творческих взаимоотношениях Лескова и Достоевского влечение друг к другу сменялось отталкиванием, понимание — отчуждением, симпатия — антипатией. Одного лишь никогда не было — равнодушия.
Приложение
В бумагах Лескова сохранился черновик одной неизданной заметки 1884 г., связанной с именем Достоевского и "Новым временем"[1747]. Она предназначалась, вероятно, для "Петербургской газеты" или "Новостей", но не была напечатана из-за явной политической нецензурности.
Приводим ее текст:
Опять на чеку любопытный литературный спор, в котором "Новое время" в два дня кряду перевернулось на оба бока.
Началось с того, что в последнем политическом процессе в числе обвиненных был один штаб-офицер [1748] . "Московские ведомости" сделали по этому случаю обобщение, — что порча коснулась уже армии. "Новое время" (имея склонность находить прекрасным все, что скажут "Московские ведомости") сейчас же отметили и подчеркнули упомянутые соображения, а чтобы и самим не черпать все из чужого колодца, пошли доставать из своего запасного поставца кое-что "вчерашнее" и подогревать. Из вчерашней провизии у них более всего в запасе премудрость Достоевского. Сейчас они хватили от нее кусок, подогрели и 17 октября подали публике "хронику" с рассуждением, что все наговариваемое на армию для них и не дивно; — что этого даже надо было ожидать, что глубокие умы это и предусмотрели, и предсказали… Вот, например, Достоевский, — он это "предсказал". — Где? — А в "Бесах". Их надо ввести как учебный предмет и делать экзамены из "Бесов". За это "губернаторы и вообще начальствующие были бы благодарны, ибо многие из них никогда не читали "Бесов", избегая скуки, хотя читали Щедрина…".
1741
Новости и Биржевая газета. — 1886. — №№ 151, 161. — 4, 14 июня;
Собр. соч. — Т. XI. — С. 146-156.
1742
Собр. соч. — Т. XI. — С. 327.
1743
См. письмо Достоевского к Суворину 14 мая 1880 г. и комментарий А. С. Долинина к нему (Письма. — IV. — С. 142-143, 413-415).
1744
Черновой автограф // ЛБ. — Ф. 360. — Карт. 2. — Ед. хр. 16. — Л. 23 об.
Датируется на основании письма Лескова В. А. Гольцеву 10 мая 1891 г. (Собр. соч. — Т. XI. — С. 487).
1745
Черновой автограф // ЦГАЛИ. — Ф. 275. — Оп. 1. — Ед. хр. 64. — Л. 1.
Датируется 1887 г. по содержанию.
1746
Письма русских писателей к А. С. Суворину / Подгот. к печати Д. И. Абрамович. — Л., 1927. — С. 69.
1747
ЦГАЛИ. — Ф. 275. — Оп. 1. — Ед. хр. 16.
Первоначальное (зачеркнутое) заглавие "О грошовой свечке". На л. 1 об. наклеена вырезка заметки из "Нового времени" 17 октября. Написано, несомненно, под свежим впечатлением от выступлений этой газеты, т. е. 18-20 октября 1884 г.
1748
Штаб-офицер — подполковник 59-го пехотного полка М. Ю. Ашенбреннер, обвинявшийся по процессу "четырнадцати" вместе с членами общества "Народная воля" поручиком Н. М. Рогачевым, лейтенантом флота А. П. Штромбергом, В. Н. Фигнер и др. Процесс шел с 24 по 28 сентября 1884 г. в Петербургском военно-окружном суде.
В № 285 "Московских ведомостей" 14 октября 1884 г. было напечатано "Правительственное сообщение" об окончании процесса и о приговоре над осужденными. А на с. 3 в анонимной заметке "Москва, 13 октября" корреспондент газеты, сравнивая приговоренных с первомартовцами, патетически восклицал: там "недоучившиеся студенты, сбитый с толку мастеровой… Теперь выступают аристократы крамолы, не менее прикосновенные к ее злодействам и к цареубийству. Подполковник Ашенбреннер, это уже не Рысаков… Особенно возмутительно появление более или менее значительных военных чинов в этой шайке. Не поведут ли дальнейшие розыски, боже сохрани, еще повыше?" Далее он возмущался изменой "не только общему долгу, но и воинской чести, присяге солдата".