А вот запись в два слова:
«Убили Тамару…»
Больше в тот день Лена не смогла ничего записать. Весть о гибели в бою младшей сестренки сразила, лишила сил.
Последняя запись сделана в дни радостной встречи частей наступающей Советской Армии, когда юноши-партизаны стали солдатами.
«20.11.43. Утро. Жаль расставаться с ребятами, слезы текут из глаз. Ведь это наши братья. Мы выросли в единой дружной семье. Были радости, и было немало горя… Да, хорошие ребята — Коля Жигач, Алексей, Виктор Кулешневский, Шатныгин, Панков. Последние рукопожатия. Они уходили, и мы говорили им: «Бейте еще лучше врага, чем били, до полного уничтожения его».
Сейчас уже 12 часов ночи. Счастливой жизнью мы будем жить. Штаб спит. А я сижу и переживаю».
Падают, кружатся золотые листья. Ветер несет их по аллее. Второклассники собирают из них яркие букетики.
Прозвенел звонок. Снова все на своих местах за партами. В класс входит Елена Александровна — первая учительница мальчишек и девчонок.
— Ребята, посмотрите на эту картинку. Что вы видите на ней? — спрашивает она, показывая репродукцию картины Левитана «Золотая осень».
Хором отвечают:
— Это — осень!
— Каковы ее приметы?
Поднимаются десятки детских рук. А Вова Феоктистов поднял сразу обе.
— Листья опадают, — говорит Лариса Осипова. — Вон их сколько, желтых, под деревьями.
Сережа Юринов заметил, что небо на репродукции «какое-то темное». Мягкий, чуть слышный голос Светы Мельниковой добавляет:
— Трава желтая, озимь зеленеет.
— А чем заняты осенью в деревне люди? — задает вопрос учительница.
И опять много рук.
Елена Александровна учит своих питомцев видеть, любить и беречь окружающий мир, который ее старшие товарищи и она сама отстояли в лихую годину.
Николай Масолов
ПОГАСИТЬ НИКТО НЕ ВЛАСТЕН
«Слыхали ли вы, как кричат цапли, гнездящиеся по берегам озера Маленец?
Внимали ли тишине заречных далей, открывающихся с крутого берега Сороти?
Сидели ли на «скамье Онегина» в старом Тригорском парке?»
На эти вопросы мудрого ваятеля Сергея Ивановича Конёнкова, посетившего на склоне лет пушкинский край, те, о ком наш рассказ, могли бы ответить:
— Да! Слыхали!
— Да! Внимали!
— Да! Сидели!
И еще бы они могли сказать, что сделали все, что сумели, чтобы будущее поколение могло прийти к могиле великого поэта — на холм, с которого вся Россия видна.
НОЧНАЯ КАНОНАДА
В последний день июня 1941 года над грядой Синичьих холмов появился фашистский самолет. Покружив над поселком, летчик спикировал на Святогорский монастырь. Одна из бомб угодила в купол собора. Обломки кровли упали на могилу поэта.
А вскоре у поселка показались красноармейцы. Они уходили от голубой Сороти, навязывая врагу тяжелые бои. Последняя полубатарея, прикрывая отход товарищей, стреляла по гитлеровцам до тех пор, пока орудия и расчеты не были смяты гусеницами фашистских танков. Случилось это под вечер 13 июля…
Потом наступила тишина — гнетущая, натянутая, как стальная пружина. В поселке обосновались те, кто в исполнение чудовищного нацистского плана освоения захваченных земель должен был насаждать «новый порядок» на берегах Сороти.
— Руссиш капут! — гоготала солдатня военной комендатуры, оскверняя русскую святыню — Пушкинский холм.
— Пушкин — дикарь. Ницше — бог, — философствовали за бутылками шнапса гитлеровцы рангом повыше.
И вдруг… Темной осенней ночью рядом с поселком раздалась пулеметная трель. Затем ухнула пушка. Вторая. Третья.
Нервы гитлеровцев не выдержали. Они открыли беспорядочную стрельбу из автоматов и пулеметов. Всполошились и команды, расквартированные в Михайловском, Колоканове, Подкрестье. Всю ночь палили оккупанты, пугая неведомого противника и подбадривая себя.
Утром в поселке только и разговоров было, что про ночную канонаду.
— Из окружения пробились наши, целый полк, — говорили одни.
— Партизанский отряд пытался ворваться в поселок, — утверждали другие.
Но офицеры комендатуры быстро установили истину: кто-то в полночь забрался в подбитые советские танки, стоявшие на летном поле бывшего аэродрома, и выстрелил из трех пушек. Начались обыски, но виновников найти не удалось.
Происшествие насторожило коменданта. Была усилена патрульная служба. Гестаповец Вильгельм Шварц поучал сотрудников комендатуры:
— Нужно беспощадно карать жителей за малейшее проявление неуважения к новому порядку. Но одновременно следует отвлекать их от политики. Постарше пусть идут в божий храм. Штаб охранных войск в ближайшие дни направит в наше распоряжение священнослужителя из Риги. А те, кто помоложе, — пусть по воскресным дням танцуют, играют в карты, читают.
Когда это распоряжение разъяснялось местным властям — старшине поселка, начальнику гражданской полиции и их помощникам, один из фашистских прихвостней воскликнул:
— Мудро, очень мудро, господин комендант! Да! Да! Пусть лучше сопляки читают Пушкина, чем лазят по танкам.
— Дурак, — осадил его майор Зингер. — Пушкин читать запрещаю. Он не любил строгий порядок.
В следующий воскресный день на горе Закат играл духовой оркестр, а в киосках почти бесплатно продавались иллюстрированные журналы с картинками о победах германского оружия и газетные листки на русском языке с кощунственным названием «За Родину».
«ЧЕМ СИЛЬНЫ МЫ?..»
Был в Пушкинских Горах еще один человек, которого не меньше, чем Шварца и Зингера, встревожила ночная стрельба из подбитых танков. Виктор Дорофеев сразу догадался, чьих это рук дело. Дорофеев за год до начала войны окончил девять классов средней школы, носившей имя Александра Сергеевича Пушкина. Продолжать учение юноша не смог, работать тоже. Туберкулез тяжелой формы приковал его к постели.
Высокого светловолосого парня с впалыми бледными щеками знали хорошо в поселке. Сердобольные женщины жалели его, товарищи в присутствии Виктора старались о болезнях не говорить. Секретарь школьного комитета комсомола Дорофеев не переносил жалости к себе. Энергичный, всегда полный интересных задумок, веселый, общительный Виктор был заводилой в кругу молодежи.
Болезнь в первые дни войны дала новую вспышку, и Виктор с трудом поднимался с постели. О службе в армии, хотя бы в тыловых частях, он даже мечтать не мог, а горячее сердце комсомольца звало к действию. Особенно тяжело было по вечерам: ни света, ни радио. Мать склонялась над сыном, шептала:
— Потерпи, Витенька, потерпи, милый. Вот намедни обещали мне барсучьего сала принести. Попьешь с медом — полегчает.
— Спасибо, мама. Спасибо, родная, — все буду пить, что скажешь, лишь бы сил набраться. Они мне ох как нужны…
После ночной канонады Дорофеев попросил младшего брата:
— У меня к тебе, Женя, дело есть. Важное. Ты как-то говорил мне, что видел Кошелева, который обычно у нас на школьных вечерах на баяне играл. Верно это?
![Розы на снегу img_13.jpeg](https://litlife.club/books/241873/read/images/img_13.jpeg)
Виктор Дорофеев.
— Точно, видел, — подтвердил Женька.
— Ну так вот, разыщи во что бы то ни стало его и попроси к нам зайти. Затем найди Лешу Иванова и Малиновского Толю, скажи: брат обижается, — забыли, мол. Пусть завтра под вечер забегут в подкидного сыграть. Ребята они надежные.
Сообразительный Женька радостно блеснул глазами:
— Есть, товарищ секретарь, собрать надежных ребят!
Степан Петрович Кошелев зашел в тот же день. Хотя он был и намного старше Дорофеева, но относился к нему как к равному. Виктор уважал баяниста за дружбу со школьниками, знал, что для некоторых ребят с нелегкой судьбой Степан Петрович был добрым советчиком.