Да, для революционера, подпольщика, для предпринимателя - а в условиях России 90-х годов предприниматель, конечно, революционер - это критерий. Но для генетика, ученого, поэта, режиссера, да просто для обычного человека что за странное требование - выдержать вес государства, которое должно его защищать, а оно ему всей своей мощью кости ломает? Обстановочку ломки костей интеллигентной, хорошей девушки Быков воспроизвел с пугающей достоверностью, не захочешь писать через запятую “никого не оговорила на допросах”. Оговорила. И что? Муки совести, раздавленность, уничтоженность, позор и слова старого мудрого поэта и педераста Михаила Алексеевича (привет от “Орфографии”, вот таким Быков представляет себе Михаила Кузмина, сноска необходима, но это не Михаил Кузмин): “Наденька, больше всего на свете бойтесь правых и правоты. Правоты бойтесь и святости. Морали бойтесь, подлой их морали, для того только им нужной, чтобы холить себя. Мораль они придумали, чтоб себя любить, а ближнего унизить. Никакой нет морали. <…> Мораль,- повторил он с внезапной злостью.- Все законы, чтоб мучить, все правила, чтоб собою любоваться. А кому вложено, встроено, как маятник в часовой механизм,- того нельзя, этого не надо,- тому зачем законы? Разве можете вы сделать зло, хотя бы и захотели? И тогда пришёл Он,- говорил Михаил Алексеевич, всё держа руку на её голове, но глядя в окно.- Пришёл Он, чтобы утешить падших и поднять затоптанных. Счастливому Он зачем?”
Счастливый
Слова эти важны до чрезвычайности, поскольку главное в романе - поиски счастья. Именно его, не столько истины или свободы, сколько счастья. В счастье-то и окажется нужный, необходимый тандем свободы и истины. Ставим точку. Возвращаемся во временную точку, в навершие трилогии. Началось все в “Орфографии”, кончилось “Оправданием”, в середине - “Остромов”. Там сведены все узлы, там социальная катастрофа становится бытом и бытием надолго. Там перед интеллигентом, думающим, совестливым, ищущим, встает вопрос: как жить в сложившихся, данных ему социальных, бытовых обстоятельствах?
Ответ, в общем-то, ясен. Уйти в сторону. В свое личное подполье. Стать лишним. В общем-то, об этом с предельной ясностью говорилось в замечательной поэме Павла Когана “Первая треть”, каковую Дмитрий Быков неожиданно, незаметно, но очень уважительно помянул в первой книге своей трилогии, в “Оправдании”. Главного героя этого романа зовут так же, как и главного героя поэмы Павла Когана,- Рогов. В “Первой трети” оппонент Рогова довольно четко и очень даже по-марксистски растолковывает своему другу, собеседнику и оппоненту стратегию поэта в условиях революции, бесконечно длящейся революции. “Если ты - поэт, всерьёз, взаправду и надолго, попробуй эту сотню лет прожить по ящикам и полкам…” Что, собственно, и пытается сделать главный герой романа, Даниил Галицкий. Прототип Даниила Галицкого - сын переводчицы Ницше Аделаиды Герцык, Даниил Жуковский. Как прототип Остромова - провокатор Астромов, создатель масонской ложи в Ленинграде в 1925 году.
Прием “Орфографии” использован и в “Остромове”. “Роман с ключом”: тот, кому интересно, может различить и рассмотреть за героями этих текстов реальных людей. Иное дело, что ему следует помнить: это - не реальные люди. Это то, как Дмитрий Быков в них играет. То, как он их себе представляет, подставляя себя на их место. Порой это вызывает настоящую ярость. Как всякая акцентуированная личность, Быков может вызывать крайние чувства: или ярость, или любовь. Середины - нет. Самое важное здесь - быстрота и странная точность его работы.
Он делает, покуда другие рассуждают и не решаются делать, может - из лени, может - из повышенного чувства ответственности. Причем делает так, что с ходу попадает в нерв времени. Проблему он обозначает безошибочно. Точечно. Вокруг этой точки могут быть самые разные неточности, но сама она “с подлинным верно”. Проблема “лишнего человека”, талантливого человека, который упрямо, упорно не желает социально реализовываться, поскольку социальная реализация в предложенном ему социуме убьет и его талант, и его лучшие человеческие качества,- современная, что ни говори, проблема. Иное дело, что исторические неточности, копящиеся, крутящиеся вокруг точечно верной проблемы, могут вызывать и вызывают раздражение у узких специалистов. Сам слышал, как университетский филолог жаловался: на экзаменах ему отвечают по “Орфографии”, так что ему приходится объяснять студентам и студенткам, что это все равно что рассказывать историю Франции XVII века по “Трем мушкетерам”. Понять это можно. Обидно тем, кто пытался долго и бесполезно в этом кровавом мороке разобраться, и вот все это, намытое, выковырянное из земли, бухается в остросюжетный роман, писателю на цацки. Над этим плакать и думать келейно собирались, а тут “Броненосец „Потёмкин”” снимается. “Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон” пишется. А с другой-то стороны, для чего же все это намывать и выковыривать, как не для романистов и киношников?
Даниил Галицкий, приехавший из Крыма, где маме его довелось пережить допросы в подвалах Чека и чудом избежать расстрела, “лишний” с самого начала, с первого своего шага. В общем, это - один из главных соблазнов русской жизни. Еще вопрос - соблазн ли? Может, единственно верный путь? Во всяком случае, само понятие “лишний человек” появилось в России тогда же, когда был в ней написан один из самых удивительных романов, трактующих, как ни странно, ту же тему - невписанность в социум, невписанность в госструктуры. Я имею в виду роман Николая Чернышевского “Что делать?”. О чем он? О том, что если развода нет, а развестись надо, то почему бы не совершить фиктивное самоубийство? Нет, конечно. Это так - “цацки”, приманка. Роман этот писан о том, что единственный путь спасения в российском обществе… подполье.
Никаких отношений с госструктурами. Никаких.
Ведь пишет этот роман человек, сотрудничающий худо-бедно, кроме своего “Современника”, с “Морским сборником” великого князя Константина Николаевича, младшего брата царя и последовательного сторонника реформ; пишет в тюрьме, куда попал после жандармской провокации. Вот он о том и пишет: если хотите уцелеть, если хотите сохранить в себе человеческое и творческое, не связывайтесь с этим государством. Необязательно бороться против него. Просто отойдите в сторону, спрячьтесь. Станьте для него лишним. Если вы порядочный и талантливый человек, то стоит вам с ним связаться - и вас сожрут. Загремите в крепость, в Петропавловскую, роман писать: “Что делать”…
Как ни странно, об этом именно и пишет свой роман “Остромов” Дмитрий Быков. В сторону, на обочину… Спрятаться в контору, которая занимается нелепыми подсчетами. И чем более ты талантлив, одарен и порядочен, тем более тебе надо спрятаться.
“Вывод таков, что работать на них не надо, а надо найти такую нишу, которая позволяла бы жить среди них тихо, максимум времени отдавая себе самому. Россия щеляста, слава богу, построена не на совесть, и только это позволяет в ней жить: будь она при своих-то нравах по-германски аккуратна, давно бы вымерла. <…> Мне ничего не стоит вас зачислить, и оценку я выставлю вам самую препохвальную. <…> Завтра же впишу её в лист и в вашу ведомость, и отправитесь вы на факультет, и происхождение вам не помешает. Но если вы верите хоть единому моему слову, связываться вам с этой работой нельзя, потому что делать её кое-как не имеет смысла, да и не сумеете, а делать по-человечески в нынешнее время стыдно. Всё равно что писать роман варвару на подтирку. А потому не встраивайтесь, мой вам совет, и найдите должность смирную, малозаметную, лучше конторскую, и профессию получите какую угодно, но не филологическую. <…> Чиновником, учётчиком, составителем бумаг. <…> Только, упаси боже, никакой работы, приближающейся к сути. Ни юристом, решающим судьбы, ни словесником, ни сочинителем”.
Такой совет дает Даниилу Галицкому филолог Солодов. И Даниил Галицкий строго следует этому совету. Другой вопрос, насколько исторически верен этот совет. Насколько он встроен в историческую действительность 20-х годов. Дмитрий Быков смотрит на нее, на эту действительность, зная все то, что случилось впоследствии. Это знание, как ни странно, искажает историческую перспективу, спрямляет ее. Не оставляет никаких иных вариантов. Оно безальтернативно, это знание. Финал - террор тридцатых - никаких альтернатив не оставляет. А они были, что и делало двадцатые годы интереснее и загадочнее, чем время, изображенное Дмитрием Быковым в его последнем романе.