Изменить стиль страницы

— Где наше место, командир?

Капитан-лейтенант острием карандаша пометил точку на заштрихованном пятне. Такими заштрихованными пятнами— минными полями — покрыт весь залив.

— Какова плотность аккумуляторов?

— Миль девяносто еще сможем пройти.

Комбриг прикинул по карте расстояние.

— Возьмите линейку и проведите прямую в точку, где намечено закончить форсирование.

— Но это нарушение боевого задания!

— А мой приказ не боевое задание? Действуйте, командир!

И вновь лодка двинулась вперед. Два с половиной узла. Скорость пешехода. В отсеке гнетущее безмолвие. Тишину нарушает легкий шорох за бортом. Он начинается в носу и медленно движется все ближе, ближе. Люди замирают.

Это скребется смерть: корпус лодки касается минрепа, тонкого стального троса, на котором держится мина. Зацепится трос за какой-нибудь выступ, мина подтянется к телу корабля — и тогда все… Скрежет обрывается за кормой. Люди переводят дыхание, разминают онемевшие плечи. Пронесло! Но через несколько минут все повторяется…

Отсеки давно уже не вентилировались. Дышать все труднее. Чтобы сберечь остатки кислорода, моряки стараются меньше двигаться.

Раненому становится хуже. Дышит часто, с перебоями. Врач не отходит от него. Похоже, только уколы поддерживают жизнь в ослабевшем теле.

После долгого обморока адмирал с трудом раздирает слипшиеся веки. И первое, что видит, — полдюжины высоких прямоугольных коробок вокруг своего шезлонга. Это «рухты» — аппараты регенерации воздуха. Подозвав командира, он показывает на них:

— Зачем?

— Матросы притащили, товарищ адмирал.

— А сами задыхаются? Убрать!

— Есть!

Но спустя несколько часов, когда раненый вновь открывает глаза, он видит вокруг себя те же коробки.

— Командир, почему они здесь?

— Матросы отказываются от них, товарищ адмирал.

— Да зачем они нам? — поясняет трюмный — широколицый парень в ватнике. — Мы здоровые, что с нами станет?..

— А это? — адмирал показывает глазами на две пышушие жаром электрические печи.

В отсеке горит одна маленькая лампочка — энергию надо беречь: всплывать для зарядки аккумуляторов на минном поле нельзя — подорвешься наверняка. А каждая печь пожирает тока больше, чем полсотни ламп.

— Выключить!

Трюмный послушно выдергивает штепселя. Но адмирал знает: стоит ему закрыть глаза — и печи снова будут включены, хотя борьба идет за каждый ампер-час и люди уже вторые сутки без горячей пищи: не хотят тратить энергию на электрическую плиту.

Что было дальше, адмирал не помнит. Его разбудила качка. Сначала показалось, что это во сне грезится. Палуба тихо кренилась из стороны в сторону. Дышалось легко и свободно. Он открыл глаза. Нет, на самом деле лодку покачивает. Ярко сияют все лампы. Неподалеку гудит вентилятор, нагнетая в отсек влажный прохладный воздух. Ветер из патрубка бьет прямо в лицо.

Рядом стоит капитан-лейтенант. Улыбается.

— Где мы? — спрашивает комбриг.

— В открытом море. Кончаем зарядку аккумуляторов.

— Все благополучно?

— Порядок. Остаток пути мы шли с комфортом. Фашисты нам сами дорогу проложили.

— Как это?

— Два тральщика тралили фарватер. Я и пристроился им в хвост. Так они и провели нас через минное поле.

— Вы отлично справились с делом, командир. А сейчас немедленно передайте в штаб шифровку от моего имени: «Подводным лодкам девятой, тридцать третьей, тридцать восьмой, пятидесятой и пятьдесят четвертой выйти в море. Следовать минными полями на предельной глубине погружения».

— Как бы враг не засек нашу рацию, — выразил опасение Солодов.

— Пусть засекает. Пусть знает, что мы в море. Мы покажем ему, кто здесь настоящий хозяин. Приступайте к «охоте», командир!

— А как вы?

— Что я? Чувствую себя превосходно. У вас на лодке чудесный климат. Курорт! Впереди полтора месяца плавания. За это время от моей раны и следа не останется. Мы еще повоюем!

…Лодка погрузилась. Подводники приступили к привычной работе — поиску и уничтожению вражеских транспортов.

Возвращайтесь с победой!

Снова грохот. Словно лавина громадных камней рушится на лодку, и корпус ее содрогается и звенит так, что мы глохнем. Втянув голову в плечи, съежившись, матрос Касаткин сидит на порожке возле торпедных аппаратов и после каждого взрыва кладет перед собой спичку. Он опорожнил два коробка. Больше спичек нет, и торпедист ломает их пополам. В ожидании очередного взрыва Касаткин забывается и чиркает спичку о коробок. Зашипел фосфор. Испуганно вздрогнул матрос. Но гасить не понадобилось: головка вспыхнула и погасла. В воздухе, который нас окружает, уже ничто не может гореть.

Наша подводная лодка третьи сутки лежит на грунте, а на поверхности моря рыщут вражеские катера, сбрасывают на нее глубинные бомбы.

Матросы лежат или сидят не двигаясь. Остатки сил тратятся на дыхание. Дышим часто-часто, раскрывая рты, как рыбы, выброшенные на песок. Лица кажутся рябыми: пот выступает бисеринами и не стекает.

Я лежу на верхней койке. Перед глазами электрическая лампочка — единственная уцелевшая в отсеке. Раньше ее прикрывал матовый колпак. Он давно разлетелся, и теперь белая подковка раскаленной нити лезет мне в глаза, жжет мозг, мешает дышать. И никуда не денешься от нее: притягивает как магнит. Временами она расплывается, меркнет; я проваливаюсь в темноту, в ужасе пытаюсь удержаться. И когда опять вижу ее, жаркую белую подковку, то уже рад ей: значит, еще живу!

У нас мало надежд на спасение. Если катера и уйдут, все равно мы только чудом сможем добраться до базы. Корабль изувечен. Когда нам в последний раз удалось всплыть, командир послал меня и старшину 2-й статьи Хмару осмотреть вертикальный руль. Мы шли по верхней палубе, и озноб пробегал по телу. В легком корпусе вмятины и рваные дыры. Надстройка в корме разворочена. Стальные листы висят лохмотьями, из них торчат погнутые винты червячной передачи. Отремонтировать руль мы, конечно, не смогли. Кое-как после часа мучений поставили его в нейтральное положение. Потом вражеские катера снова загнали лодку под воду и еще бомбили ее. Мокрые, озябшие, мы с Хмарой отогревались в самом теплом — электромоторном — отсеке, когда свалилась новая напасть. На щите ходовой станции с треском вспыхнула фиолетовая молния, отсек заполнился дымом. Сгорела пластина автомата. Правый электромотор стал. Лодка больше не могла маневрировать под водой. С тех пор она и лежит на дне.

Мы знаем, что и исправному кораблю не просто преодолеть десятки миль, отделяющие нас от родных берегов. Я помню, как мы выходили в море.

— Возвращайтесь с победой! — сказал нам в напутствие адмирал. В гавани было темно, но кровавые всполохи трепетали по всему горизонту. На обоих берегах залива шел бой. На востоке небо тоже озарялось алыми зарницами: враг обстреливал Ленинград. Вскоре и мы попали под огонь. Стреляли батареи на финском берегу. Вцепившись в нас щупальцами прожекторов, они били и били, не жалея снарядов. Я нес вахту на мостике и все видел. Возле борта на черной воде появлялись светло-зеленые пятна, и тотчас на том месте вырастали освещенные изнутри стеклянные столбы. Гром катился по морю. Свистели осколки и щелкали о надстройку. На выручку нам пришли артиллеристы ораниенбаумского «пятачка». Тяжелые орудия Красной Горки и Серой Лошади ударили по финскому берегу. Один за другим слепли прожекторы, замолкали вражеские батареи. Но на смену им появлялись новые. И снаряды по-прежнему падали вокруг лодки и сопровождавших ее кораблей. Клуб пламени взвился над ближайшим к нам тральщиком. Там, где только что был корабль, теперь в лучах прожекторов клокотала вода, и в ней барахтались люди. По приказанию командира я повернул штурвал. Лодка приблизилась к тонущим. Но с воды послышался крик:

— Не останавливайтесь!

И мы прошли мимо: не имели права задерживаться под огнем. Мы должны были выйти в море.

Потом в подводном положении форсировали минные поля. Застревали в противолодочных сетях. Все-таки прорвались. Мы подстерегали вражеские конвои и нападали на них. После каждой атаки нас преследовали фашистские корабли и самолеты. Уйдя от них, мы опять подкрадывались к конвоям. Иссякали запасы. Но ничто не заставило бы нас покинуть позицию, пока на борту имелась хоть одна торпеда. Чтобы сберечь питьевую воду, кок варил концентраты на забортной воде, добавляя в нее сахар (благо, Балтийское море не столь уж соленое). Варево это мы одолевали с трудом, больше из уважения к стараниям нашего кока, а после изрядно маялись животами.