Сумрачный вечер. Читать уже нельзя, а лампу зажигать еще рано, и Комлев с интересом наблюдает за игрой детишек.
Вошла Матрена Савельевна. Она чем-то встревожена. Нет-нет да и вздохнет.
— Что случилось, мама?
— Да так я, Никитушка. Не твоя забота.
— Забота матери, это и забота сына. Все же?
— Горю ты нашему все равно не поможешь, но коль спрашиваешь, скажу: завтра опять коровушкам постовать, на ферме ни одного навильника сена.
«Чем помочь?» — подумал Комлев. Он встал и, быстро одевшись, направился к выходу. — Ты куда, Никитушка? — Я скоро приду, а в общем, не знаю. Вера придет, ужинайте, — ответил Комлев и вышел из дома.
Село раскинулось вдоль высокого берега реки, окраины утонули в сгущающихся сумерках. Только кое-где одинокими желтыми глазками светились окна.
Никита прошел мимо школы, завернул за районный Дом культуры, в котором было тихо и темно, и очутился на площади. В домах, окаймляющих площадь, ярко горят огни. Широкая полоса света из райкомовскогоокна освещает скромный деревянный обелиск. Комлев остановился. На стороне обелиска, обращенной к райкому партии, — третьей сверху фамилия Кузьмы Гавриловича Комлева.
Никита снял шапку.
Детская память удивительно цепкая. Она проносит события через всю жизнь.
В холодное мартовское утро 1919 года на площадь согнали всех жителей села, от детей до дряхлых стариков. Матрену Савельевну Комлеву вместе с другими женщинами отделили в особую группу. На правой ее руке сидит Никита, левой она прижимает к себе Ванюшку.
Со скрипом и скрежетом распахнулись огромные ворота, со двора вывели заключенных.
— Тять! Тятенька! — заревели в голос Никита и Ванюшка. Они узнали отца, шедшего впереди. Он был бос, рубашка разорвана в клочья, на щеках запекшаяся кровь. Руки скручены за спиной веревкой.
Детский плач, стоны и проклятия женщин, крепкая брань мужиков, мольбы старух прокатились из конца в конец площади. Обреченных выстроили в одну шеренгу. Кузьма Комлев стоял в центре строя с гордо-поднятой головой, выставив вперед ногу. Таким отец и запомнился Никите. А еще запомнились его последние слова:
— Не забудьте этого, сыны мои!
А потом земля задрожала от топота конских копыт, над головами узников заблестели казачьи шашки. Никита в ужасе уткнулся лицом в плечо матери...
— Помню, отец, все помню! — прошептал Комлев.
Хлопнули двери райкома партии. К Комлеву, припечатывая скрипящий на морозе снег, размахивая руками, пошел человек.
— Хо, аккуратному почтальону — комсомольский привет! — прозвенел голос Клавы Голубевой. Подойдя, она тихо спросила:
— Отца пришел навестить?
Минуту стояли молча. Потом Клава заговорила:
— Зайдем в райком, а то ты, наверное, уже забыл, где такая организация находится. Потом Ивану расскажешь о моем житье-бытье. Настроение — хоть ревмя реви, а пожаловаться некому, муженек далеко, не услышит.
— А что случилось, если не секрет?
— Гайки на бюро райкома партии подкручивали за комсомольско-молодежные фронтовые бригады по подвозке кормов к фермам. Вот я и на седьмом взводе. Ух-х-х!
— В чем же дело?
— Дел много. То одно, то другое, какая-нибудь заковыка да объявится. В «Буревестнике» как будто все на мази, да бригадира не могу подобрать.
У Комлева встрепенулось сердце, мелькнула мысль: «Вот случай помочь маме». И он, не задумываясь, выпалил:
— А я чем не бригадир? Имею опыт в этом деле. После окончания академии месяц уполномоченным райкома партии по подготовке к весеннему севу в колхозе был. Там всем приходилось заниматься, и вывозкой кормов тоже.
— Не шутишь? — обрадовалась Клава.
— Фу ты, ясное море! Какие могут быть шутки, когда завтра скоту нечего давать, у мамы сердце готово на части разорваться. А ей расстраиваться нельзя.
— Тогда по рукам?
— По рукам!
Пока Голубева в соседней комнате отдавала распоряжение собрать комсомольцев колхоза «Буревестник», Комлев в ее кабинете вспоминал о том, как пятнадцать лет назад здесь же старшая пионервожатая школы сняла с него пионерский галстук, а секретарь райкома ВЛКСМ, вручил комсомольский билет. Как давно это было, и как быстро летит время!
— Сбор эстафетой, так что через тридцать минут все будут здесь, — войдя в кабинет, сообщила Клава.
И действительно, вскоре раскрасневшиеся, переводя дыхание от быстрого бега, стали собираться комсомольцы. На лицах удивление. Впервые собрали их в райком комсомола, как по тревоге.
— Ребята, с вами сейчас будет говорить боевой летчик-истребитель, командир эскадрильи, фронтовик, гвардии майор Комлев, — сообщила Клава Голубева.
— Обстановка, товарищи, создалась сложная, — заговорил Комлев. — На ферме утром скот нечем кормить. Голодные коровы не дадут молока, может быть падеж телят. Это, товарищи, вы лучше меня знаете. А на фронте ваши отцы и старшие братья ждут продуктов. На голодный желудок воевать плохо. Поверьте мне.
— Верим. Знамо дело, какой бой на голодуху, — улыбаясь , отвечали ребята.
— Ну коль это ясно , перед вами ставится боевая задача: к утру подвезти сено к фермам.
Голубева удивленно посмотрела на Комлева и неуверенно возразила:
— Ветерок подул, как бы ночью непогоде не быть.
— Взойдет луна и ветер стихнет, — продолжал Комлев. — Мы вот тут посоветовались с секретарем вашего райкома комсомола и решили создать комсомольско-молодежный фронтовой ударный отряд по подвозке кормов. Это сейчас, как говорят военные, главное направление в вашем колхозе. С этой целью и пригласили вас, комсомольцев, лучших из лучших молодых колхозников, пригласили для разработки оперативного плана действий.
Ребята не шелохнутся. «Боевая задача», «главное направление», «оперативный план» — все эти и другие слова боевого летчика захватили парнишек и девчонок. Глазами они пожирают то боевые ордена, то фронтовые погоны, то волевое лицо говорившего. А он сам вошел в азарт, и режет, и режет, словно бы перед боем.
— Ну как, справимся с боевым заданием? — спросила Голубева.
— Справимся! — уверенно ответили комсомольцы. — Вопросы есть?
— Нет вопросов, — хором закричали ребята, с нетерпением ожидавшие приказа летчика.
Комлев посмотрел на часы и распорядился:
— Скоро взойдет луна. Через час все должны быть на конном дворе. Оденьтесь потеплее. А теперь — по домам.
Вошла Вера.
— А я его ищу. Тебе что, дома не сидится? — с напускной укоризной спросила она.
— Это я его заполонила, не тебе одной... — Клава, не высказав мысли, озорно взглянула на Комлева.
— Сейчас за сеном поедем, — ответил тот.
— Я так и знала. Отлегло немного и уж захрабрился. Куда ты поедешь?
— За се-но-м, — протянул Комлев.
— Тогда и я с тобой поеду. А то еще заблудитесь.
— Рад, очень даже рад такому проводнику.
4
Только-только полумесяц оттолкнулся от Казахского плато, вдоль которого пролег скованный льдом Тобол, с конного двора выехал обоз. Миновав мост, подводы свернули с большака на зимник. Справа и слева от дороги потянулись кусты тальника.
На передних дровнях Никита с Верой.
Мороз крепчает. Поскрипывает снег под полозьями.
— Не собьемся с дороги? — спросил Никита.
— Что ты? Я тут все тропинки знаю, каждый кустик мне знаком, — уверенно ответила Вера. — Это ты уж, наверняка, перезабыл все.
— Так уж и все.
— А как это озеро называется?
— Полуденное.
— А знаешь, почему оно такое название получило? Расположено на полдень от Белоярова. А видишь кусты? — показывая в другую старому рукой, опросила Вера.
— Вижу.
— Там Восходное. Красивые названия? Я часто там беседы с косарями проводила. Ох, и тяжелая же работа! Немец к Сталинграду прет, а меня спрашивают, скоро ли война кончится. А разве я знаю, когда она кончится? Подумаешь, стратега нашли. Когда, говорю, разобьем немца, тогда и войне конец. Да и посложнее вопросики были. Сообщит Совинформбюро, что наши войска по стратегическим соображениям оставили такой-то город и перешли на новые рубежи. Ну, бабоньки наперебой начинают спрашивать, что за стратегические соображения. А Акулина Петровна со злостью заметит: «Из-за этих стратегических соображений всю Рассею, может, оставят немцам». Объясню, как могу, что за стратегические соображения: неудобно, мол, оборону держать, в невыгодных условиях наши войска очутились. А Акулине Петровне отвечу: «Всю Россию не оставят. Немец не мог взять нас с ходу, а теперь и подавно не возьмет. Народ не позволит этого, ты, Акулина Петровна, не пустишь его. А как? Да вот вместо сорока соток выгаластаешь сегодня своей литовкой полгектара, это уже будет твой удар по проклятому фашисту».