На следующий день она случайно встретилась в городском парке с Сильвией. Та была, пожалуй, последней, кому Тереза в других обстоятельствах хотела бы довериться и к кому обратилась бы за советом. Но, пребывая в состоянии тревоги, нетерпения и жажды найти сочувственную душу, она выложила Сильвии все — больше, чем рассказывала в жизни кому-либо другому. И, словно в награду за это доверие, именно в Сильвии она нашла такую сердечную, умную и вдумчивую советчицу и подругу, какой никогда не ожидала найти. Та уговорила Терезу немедля оставить ее теперешнее место работы и вообще покамест не наниматься никуда воспитательницей, а снять вместе с сыном маленькую меблированную квартирку и давать побольше уроков. Сама же Сильвия берется в кратчайшие сроки достать для Терезы несколько таких уроков, а кроме того, одолжит ей на первое время небольшую сумму. «Есть же у меня все-таки кое-какие сбережения», — добавила она с лукавой улыбкой, которую Тереза предпочла не заметить. Но предложение Сильвии приняла с благодарностью.
И с новыми надеждами и возродившейся энергией Тереза взялась за выполнение столь превосходного плана. Ее просьба об увольнении была встречена в семье директора банка с некоторым недоумением. Обе девочки никак не хотели ее отпускать, старшая даже рыдала в три ручья, и Тереза была растрогана любовью, которую, сама того не подозревая, заронила в юное девчоночье сердце.
Душным летним днем Тереза и Франц поселились в меблированной квартирке из двух комнат и кухни, находившейся в довольно новом и скромном, но содержащемся в чистоте доме на удобно расположенной тихой улочке предместья. Еще до переезда она обеспечила себе несколько уроков, расспрашивая членов семей, где она раньше работала, откликаясь на газетные объявления, да и Сильвия ей помогала; с деньгами за эти уроки она надеялась худо-бедно обеспечить существование себе и сыну. Пришлась ей весьма кстати и небольшая сумма, которую супруга директора банка подарила ей при прощании. Для нее было бесконечно важно впервые в жизни иметь что-то вроде собственного крова над головой. И ей казалось, что ее сыну ничего так не хватало, как совместного проживания с родной матерью. Школа, в которой он теперь учился, была расположена достаточно далеко от прежней, и Тереза надеялась, что он перестанет водиться с прежними дружками. Как она знала по опыту, в первые недели на новом месте все представляется в довольно розовом свете. Более того, ей мерещилось, будто она только теперь начинает по-настоящему общаться с сыном. Некоторая детскость его натуры, слишком рано утраченная, постепенно вновь начала проявляться. Как прекрасно было сидеть вместе с ним за обедом, приготовленным ею самой, как чудесно было вечером, приходя домой после уроков, попадать в его бурные объятия и как радостно становилось на душе, когда он оказывал ей честь, прося ее совета при выполнении какого-нибудь трудного задания. Тереза чувствовала себя спокойной, довольной, почти счастливой. В письмах к Альфреду, которые она писала, желая поделиться, она подробно рассказывала обо всем этом и его сообщению о скором переезде в Вену, где он получил место ассистента в психиатрической клинике, обрадовалась как возвращению друга, а не бывшего любовника.
Однажды после почти годичного перерыва Тереза получила крайне удивившее ее приглашение на обед от своего брата Карла и встретила там среди гостей молодого врача и пожилого профессора гимназии, связанных с доктором Карлом Фабером, как выяснилось из разговора за столом, близкими политическими взглядами. Больше всех за столом говорил Карл, гости же, в том числе и профессор, старше Карла лет на десять, почтительно внимали ему, и у Терезы сложилось впечатление, что брату важно было доказать ей, какое важное место занимает он среди товарищей по партии. Ее невестка, несколько месяцев назад ставшая матерью, удалилась сразу после трапезы, но Тереза осталась в мужской компании. Они приятно беседовали, и, когда речь зашла о профессии Терезы и ее работе воспитательницей и учительницей, профессор не мог скрыть своего сожаления по поводу того, сколь часто приходилось ей находиться в подчинении, можно, пожалуй, даже сказать в услужении у людей чуждой расы, и он назвал одной из главнейших задач законодателей навсегда исключить возможность столь недостойного положения. Он говорил звучным голосом и как по писаному — в противоположность молодому врачу, который буквально через слово заикался, в то время как ее брат, хоть невзначай и кивал головой, иногда насмешливо щурился, а временами даже окидывал профессора тем характерным, слегка коварным взглядом, который был так хорошо знаком Терезе.
От Рихарда неделями, а то и месяцами не было ни слуху ни духу, и она уже обрадовалась, что теперь можно о нем позабыть, как вдруг совершенно неожиданно пришло письмо от Сильвии с приглашением на новую встречу «avec nos jeunes amis de l’autre jour»[3]. Ее первым порывом было: отказаться.
За это время она уже привыкла проводить вечера дома с сыном. Однако когда Сильвия повторила приглашение уже лично, Тереза дала себя уговорить и провела с ней, ее дружком-блондином и Рихардом вечер, который, начавшись вполне прилично, постепенно становился все более бурным и закончился самым разнузданным образом. Вернувшись домой на рассвете, она восприняла как неожиданное и даже незаслуженное счастье, что нашла своего мальчика спокойно спящим в кровати. Хотя ей не в чем было обвинять Рихарда, как, впрочем, и ему ее, она твердо решила больше никогда с ним не видеться.
Приглашения от брата продолжали время от времени приходить, и вскоре Тереза опять встретилась там с профессором, который теперь принял по отношению к ней некий неуклюже-галантный тон и не отказал себе в удовольствии ближе к вечеру проводить ее до самого дома. Спустя несколько дней брат сообщил, что профессор живо ею интересуется, предположительно при первой же возможности объяснится с ней по всей форме, и по-братски посоветовал ей не отказывать ему с ходу и безоговорочно — даже в том случае, если она в данное время чувствует себя привязанной к кому-нибудь другому. «У меня нет ни перед кем никаких обязательств», — жестко отрезала Тереза. Карл сделал вид, что не заметил ее тона, и только сухо выразил признание несомненных достоинств своего товарища по партии, который снискал безусловное уважение у начальства и в течение ближайших лет, вполне вероятно, будет назначен директором гимназии в одном из крупных провинциальных городов.
— И чтобы уж сразу все прояснить, — добавил он, искоса взглянув на нее, — то, о чем ты сейчас подумала, вовсе не обязательно будет препятствием.
Терезе кровь бросилась в голову.
— Тебя никогда не занимали мои мысли, пусть же и теперь они тебя не интересуют.
Карл опять сделал вид, будто не замечает ее враждебного тона, и ничтоже сумняшеся продолжал:
— Ведь можно и так изложить дело, будто ты однажды уже была замужем. Предположим, что ты и впрямь была, — а потом выяснилось, что брак этот оказался незаконным. Такие вещи, как известно, случаются. И в этом случае ты, так сказать, абсолютно не виновата.
Он заморгал, глядя в сторону. Тереза возмутилась:
— Я могу перед кем угодно ответить за то, что сделала, и не стану отказываться от своего ребенка. И перед тобой бы не стала. Но разве ты когда-нибудь меня об этом спрашивал?
— Зря ты так волнуешься. Именно ради того, чтобы тебе не пришлось отказываться, я и придумал эту уловку с незаконным браком. Тебе бы стоило меня поблагодарить за эту идею. — И, предупреждая возражение с ее стороны, добавил: — Во всяком случае, и матери было бы спокойнее, если б ты наконец устроила свою жизнь.
И Тереза вдруг подумала: а почему бы и нет? Человек, которого предлагал братец, был ей безразличен, но ведь и отвращения к нему она тоже не испытывала. И разве не было ее долгом по отношению к сыну не упускать такую возможность? А брат тем временем начал излагать все достоинства такого союза: ей самой положение ее супруга пришлось бы весьма кстати при ее-то профессии, которую вовсе не нужно бросать, наоборот, именно учитель, профессор гимназии был бы для нее самой подходящей партией и упрочил бы ее социальный статус.
3
С нашими молодыми друзьями, с которыми мы познакомились на днях (фр.).