— Это мой выбор.
Что-то сжимается в груди, и я не могу дышать. Не важно, что случится, я больше не увижу Киарана после середины зимы. Все доступные мне варианты заканчиваются одинаково: я его потеряю.
Я подавляю горький смех. Я так отчаянно пыталась отгородиться от него, так старательно убеждала себя, что он бессердечный, он не человек. А теперь я поняла, что, несмотря на все свои клятвы никогда не забывать, что он фейри, это больше не важно. Возможно, и не было важно.
— Пожалуйста, не надо, — шепчу я.
Я хочу, чтобы он сказал, что найдет способ сбежать. Что мы вместе найдем такой способ.
— Я должен.
Ярость вскипает во мне.
— Ты ничего никому не должен. Остаться здесь не значит нарушить твою проклятую клятву!
— Это не имеет отношения к моей клятве. — Он смотрит на меня с бесконечной печалью в древнем взгляде. — Я хочу остаться там, с тобой до конца.
Глава 34
На пороге вполне возможной смерти часы бегут, как минуты.
Я провела всю ночь и все утро, склепывая и соединяя металл, пока не заболели глаза. Мое оружие заряжено, в прекрасном рабочем состоянии и выложено в моей гардеробной. Мой арсенал разнообразен и смертелен для фей, но этого все еще недостаточно.
Есть один человек, с которым я хочу встретиться. Мой отец сидит за столом и пишет. Такой знакомый образ, именно так я всегда его и представляла. Я некоторое время запоминаю его черты. Темные волосы, которые падают на лоб, брови, которые всегда слегка нахмурены от сосредоточенности. Его зеленые глаза — единственная наша общая черта — щурятся, пока он составляет письмо.
Я думаю о том, какими мы могли бы стать, если бы он проявил хоть капельку внимания, если бы позволил себе немного меня любить. Насколько бы это нас изменило?
— Отец, — говорю я.
Он поднимает глаза без намека на улыбку. И выглядит удивленным, увидев меня.
— Айлиэн? Входи.
Я усаживаюсь в кожаное кресло напротив него.
— Над чем ты работаешь?
— Мои счета, — говорит он, укладывая лист бумаги на аккуратную стопку таких же. — Полагаю, граф вполне доволен твоим приданым.
Мне требуется пара мгновений, чтобы понять, что он говорит о Гэвине, и я едва заметно вздрагиваю.
— Я рада.
Ложь дается очень легко. Как и должна. Это наше прощание, и я хочу сделать все правильно.
— Я отправил письмо в загородную резиденцию, ее подготовят для тебя и твоего мужа после вашей свадьбы, — говорит он.
Твоего мужа…
Я так сильно сжимаю кулаки, что пальцы начинают болеть.
— Чудесно.
— Меня радует твое благоразумие. — Он начинает писать на новом листе. — В особенности учитывая наш предыдущий разговор.
Неважно, чего ты хочешь…
— Благоразумие, — говорю я. — Конечно.
Конечно же, это благоразумно — провести остаток жизни с человеком, которого я не люблю.
Это единственный доступный мне выбор, который не уничтожит мою жизнь и не сделает меня совершенно жалкой. Но то, чего я хочу, не имеет значения, верно, отец? Задобри меня загородным убежищем, хотя мы оба знаем, что это ничего не значит.
— Я хочу извиниться за свое отсутствие на этой неделе. Я обустраивал дела в Гэллоуэй.
Отец говорит это так, словно отсутствовал только недавно. Но правда в том, что его никогда не было рядом. Всю мою жизнь. И я определенно не жду, что это изменится.
— Раз уж ты здесь, — продолжает он, — должен сообщить, что сегодня я покидаю город и не смогу присутствовать на балу в честь объявления о твоей помолвке. У меня есть дела, которые нужно уладить за городом. Уверен, ты понимаешь.
Я сжимаю руку в кулак. Он продолжает говорить так, словно мое мнение совершенно неважно. Словно я не важна. Боже, неужели он совершенно не думает обо мне?
Нет. Он уезжает, как делал всегда. Он наверняка ждал первой возможности уехать от меня подальше. Я должна радоваться, что его не будет. На одного человека меньше в списке тех, о ком нужно беспокоиться, если все пойдет не так. Но я не могу простить, что его никогда не было рядом, когда мне больше всего необходим был отец.
— О, я понимаю.
Я не могу сдержаться, и горечь прорывается в моем голосе.
Он этого даже не слышит.
— Естественно, я возвращусь к твоей свадьбе.
— Это было бы мило, — говорю я.
На этот раз резкость моего тона слишком очевидна.
Отец хмурится и откидывается в кресле. Кожа обшивки скрипит под его весом.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
Нет, ни капли. Я близка к тому, чтобы сорваться на крик и плач. Я жалею, что не могу сказать ему, что мне наплевать на свадьбу, что я просто хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза, хоть раз, поскольку это может быть наша последняя встреча.
— Ты хоть иногда думаешь о маме? — спрашиваю я, не успевая себя одернуть.
Отец резко втягивает воздух и отводит глаза.
— Не сейчас, Айлиэн.
— Почему нет?
Он придвигает к себе очередной лист бумаги и начинает лихорадочно писать.
— Это неподходящая тема для разговора.
Мои пальцы сжимаются сильнее. Они уже покраснели.
— Почему нет? — повторяю я.
— Можешь идти. — Отец не поднимает глаз. Его ручка царапает бумагу так сильно, что едва не оставляет отметки на деревянной столешнице. — Я не желаю обсуждать эту тему с тобой.
Я поднимаюсь и хватаюсь за подлокотник кресла.
— А я желаю! Посмотри на меня.
Он не поднимает глаз, и что-то во мне ломается. Отчаяние, боль, пренебрежительное отсутствие отца…
— Проклятье, отец, посмотри на меня!
Впервые за этот год он поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом. Они у него холодные, виноватые и… печальные.
Он быстро отводит взгляд.
— Ты так на нее похожа.
Его голос дрожит, а я потрясенно смотрю на него. Я никогда не думала, что могу быть похожа на матушку. Я высокое, нескладное создание с копной медных кудряшек, которые невозможно укротить. Моя мама была красавицей. Она не двигалась, а скользила, легкая, как перышко. Ее волосы были всегда тщательно уложены, а кожа оставалась идеально белой. У нее никогда не было веснушек, в отличие от меня. И она называла мои поцелуями ангелов.
Отец потерял ее, а теперь вынужден жить с дочерью, которая никогда не станет ею. Я бледное эхо женщины, которую он любил больше всех на свете. Я постоянно напоминаю ему о потере. О нашей общей потере.
Я говорю то единственное, что могу сказать:
— Мне тоже ее не хватает.
— Я знаю, — шепчет он.
Горе уничтожает и переделывает нас. Мы должны были стать ближе, когда погибла матушка. Ее смерть заставила меня понять, как легко утратить любимых, которые могут исчезнуть навеки.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти, потому что если не уйду, то снова попытаюсь подбежать к отцу, обнять, вцепиться в него, как делала, когда была ребенком. Он всегда отталкивал меня. Всегда.
— Прощай, отец, — вместо этого говорю я, уходя. — Наслаждайся своей поездкой.
Позже той же ночью я сижу с Киараном у камина в своей спальне — он в кожаном кресле, а я на кушетке. Я устала от долгих часов, проведенных в попытке вычислить ключ к печати.
— Это наше прощание? — спрашиваю я.
Я слишком много сегодня прощалась. Чуть раньше я смотрела, как отец садится в экипаж и уезжает, как обещал. Я никогда не чувствовала себя такой одинокой.
— Я не прощаюсь, — говорит Киаран, глядя в огонь.
— Слишком сложно?
Его губы чуть дергаются в улыбке.
— Только с теми, кто достоин прощания.
— Что они с тобой сделают? — спрашиваю я. — Если ты окажешься в холмах вместе с ними, они…
— Кэм, — прерывает он, — не порти этот момент.
Я смотрю на Киарана, на прядь волос, спадающую ему на лоб. Он убирает ее за ухо длинными изящными пальцами.
«Останься со мной».
Не знаю, почему мысль о том, что я его потеряю, наполняет меня таким горем, но это так. Я слишком многое уже потеряла.