— Людям, значит, нельзя разговаривать в коридоре, а собаке лаять можно? Надоел ваш таксомотор!
— Скажи, как ты относишься к Ренате, и я скажу, кто ты! — вслух переиначивала соседка известную русскую поговорку.
В один голос со своим супругом она восклицала:
— Не смей называть нашу таксу таксомотором! А ты, ласточка, его не слушай!
Соседи обожали рассказывать о родословной своей таксы и нередко заявляли мне:
— У ее родителей были три золотые медали! Посмотрим, получишь ли ты в десятом классе хоть одну серебряную!
Я и сам не был уверен, что смогу тягаться в этом смысле с родителями Ренаты, и потому ничего не возражал.
И вдруг сейчас породистые и знаменитые предки таксы, фотографии которых висели у соседей на стене, рядом с портретами их собственных родственников, — да, именно предки Ренаты должны были прийти мне на помощь. Я это понял, когда Валерик сообщил мне, что не хватает породистых собак и что в свой будущий зоопарк они будут принимать дворняжек без всякого конкурса.
Дома я подошел к телефону, набрал две двойки и сказал Снегурочке:
— Я хочу, чтоб меня полюбила Рената!
— Кто? Кто?…
— Меня очень развлечет… мне доставит огромнейшее удовольствие, если такса Рената откажется от своих хозяев и будет признавать только меня одного.
Через пятнадцать минут после этого разговора мирная Рената тяпнула своего хозяина за палец. Когда к ней протянула руки хозяйка, она тяпнула и ее.
— Ты обозналась! — в ужасе закричала соседка. — Милая Рената! Приглядись к нам повнимательней: это же мы, твои самые близкие люди…
Но такса рассвирепела и не желала вглядываться в лица моих соседей. Она рычала так грозно и непримиримо, что они с криками: «Она заболела! Ее кто-то укусил!» — ринулись в комнату и захлопнули за собой дверь.
Соседи привыкли сваливать все свои беды на меня, и я удивился, что они, прячась в комнате, не заявили, что это я укусил их собаку.
Я вышел в коридор и поманил таксу к себе. Она подбежала и стала ласково, покорно вилять своим куцым хвостом. В этот момент соседка выглянула в щелку и закричала своему мужу:
![В Стране Вечных Каникул. Коля пишет Оле, Оля пишет Коле pic_10.png](https://litlife.club/books/240202/read/images/pic_10.png)
— Смотри, смотри, он околдовал нашу Ренату!
Если б она только знала, как точны были ее слова!
Короче говоря, через час я повел Ренату к ее любимому столбику. А еще через час выяснилось, что она принимает пищу только из моих рук. Я с удовольствием кормил ее своими призами и подарками, которые уже начинали мне немножко надоедать.
— Если бы она была бешеная, — через дверь объяснял я соседям, — она бы кусала всех. А вот посмотрите: она же меня не кусает. Значит, Рената просто разлюбила вас и полюбила меня! Ведь у людей так бывает? А собака — друг человека: значит, и с ней это может случиться.
За дверью раздались рыдания соседки. Мне даже стало ее жалко. Но я знал, что только при помощи Ренаты смогу проникнуть в кружок юнукров, участвовать в представлениях и парадах юных укротителей.
Ночь такса провела у меня под кроватью. Как ни заманивали ее соседи на старую лежанку, она твердо решила переменить квартиру.
На следующий день соседи привели к таксе своего знакомого ветеринара. Он осмотрел собаку и сказал:
— Мне бы такое здоровье!
— Но в чем же дело? — воскликнула соседка.
— У собаки тоже есть сердце, — ответил ветеринар. — Да, сердце, которому не прикажешь! Вы хотите, чтобы такса осталась в вашей квартире?
— Да, конечно… Разлука с ней была бы невыносима!
— Тогда уступите ее вашему юному соседу. Это единственный выход.
Рената стала моей!
Прежде всего я дал таксе новое имя. Юнукры называли мирных домашних животных грозными именами хищников: рыжих кошек — Львицами, пятнистых — Тигрицами. Я назвал свою таксу Рысью.
По десять раз в день выводил я таксу во двор, надеясь, что нас с ней увидит Валерик. Я подводил Рысь к ее любимому столбику, но она равнодушно отворачивалась от него, давая мне понять, что столько раз в день этот столбик ей вовсе не нужен. А Валерика во дворе не было: должно быть, он с утра до вечера готовился к своему знаменитому дню юнукров.
Тогда однажды я вывел таксу во двор совсем рано, в тот час, когда Валерик должен был бежать на уроки.
Рысь со всех ног помчалась к столбику (за ночь она успевала по нему соскучиться), а я стал дежурить возле подъезда, чтобы не пропустить Валерика. Наконец он появился… Хоть в запасе у меня было всего несколько минут (Валерик торопился в школу), я решил начать не с самого главного.
— Что это у тебя в руках? — спросил я. — Такое… свернутое в трубочку…
— Это плакаты для нашей будущей «комнаты смеха и страшных рассказов».
— Смеха и страшных рассказов?
— Ну да. Мы открываем ее специально для юнукров. Юный укротитель должен быть всегда веселым и храбрым! В этой комнате он иногда будет веселиться, а иногда страшные рассказы будут закалять его волю!
Я насторожился. Дело в том, что я очень любил смеяться. Я мог смеяться целыми часами, и иногда в самых неподходящих местах: например, на уроке или где-нибудь на сборе. И страшные истории Валерика «с продолжением» я тоже мог слушать до бесконечности. Поэтому я сказал:
— Но ведь мне тоже нужно закалить свою волю! Ты сам говорил об этом… Вы пустите меня туда, в эту комнату?
— Видишь ли, — начал объяснять Валерик своим как бы вечно извиняющимся голосом, который моя мама называла вежливым, интеллигентным и непохожим на мой. — Мне очень неудобно тебе отказывать… Но у нас будет не просто веселая комната. Там, на стенах, будут вывешены всякие плакаты. Как раз вот эти, которые у меня в руках…
— А что там написано?
— Ну, например: «Кто не работает, тот…»
— Не ест! — подхватил я быстро, точно отгадывая последнюю строчку в стихах дяди Гоши.
— Нет, у нас будет написано немного по-другому: «Кто не работает, тот не смеется!» И еще: «Смеется тот, кто…»
— Смеется последним! — снова перебил я Валерика.
— Опять не угадал. У нас будет написано так: «Смеется тот, кто не только смеется!» Понимаешь? Ну, в том смысле, что не только развлекается…
— Но ведь ты знаешь, что я умею смеяться громче, всех у нас в школе! И потом… моя воля очень нуждается в закалке. Я сам это чувствую!
— Этого еще мало!
«Ах, этого еще мало! — мысленно возмутился я. — Ну, сейчас ты поймешь, что я вам пригожусь! Что я не с голыми руками собираюсь вступить в юнукры!…»
— Рысь! Рысь, сюда! — крикнул я.
И такса послушно подскочила ко мне.
— Соседкину собаку прогуливаешь? — спросил Валерик.
— Нет, не соседкину, а свою! Теперь она моя.
— Довольно породистая…
— Довольно породистая! Да знаешь ли ты, что ее родители имели десять золотых медалей, пятнадцать серебряных и столько же бронзовых! Я уже не говорю о ее дедушке и бабушке!…
— Отдай ее нам, — сказал Валерик.
— Это невозможно: Рысь любит только меня. И просто сдохнет с тоски…
— Не умрет! А кто-нибудь из ребят будет ее воспитывать.
— Твой любимый Жорочка?
— Напрасно ты злишься: Жорка — хороший парень.
— А я плохой?
— Жорка — сильный и добрый.
— А я слабый и злой?
Валерик ничего не ответил.
— А я, значит, не могу воспитывать свою собственную таксу? Не имею права?
— Извини меня, Петя… Но ведь ты же не можешь ходить в школу. А кружок наш будет как раз при школе.
— Почему это я не могу?
— Потому что ты проходишь «курс лечения», а больные школу не посещают.
— Это вам учительница сказала? Она все перепутала!
В эту минуту из подъезда выскочил Мишка-будильник и громко сообщил:
— Восемь часов двадцать минут!
Они с Валериком побежали за ворота, на ту самую дорогу, по которой я и сегодня мог бы идти зажмурившись…
Из другого подъезда выскочил Жора, догнал их… И они побежали втроем.
Дед-Мороз аккуратно выполнял мою просьбу. Я понял, что смеяться мне теперь придется в одиночку. И в одиночку придется закалять свою волю. И, уж конечно, одному придется сидеть в темноте на служебном стуле подруги маминой юности.