— Но школьники же могут поднять Ерёмину пустошь, — сказала Варвара Степановна. — Вспахать, удобрить…
— В этом-то, видать, вся и загвоздка, — пояснил Григорий Иванович. — Раз поднимете, значит, надо эту землю в план включать, продукцию государству сдавать. Вот Фонарёв и прикидывает: а вдруг не уродится у вас ничего? Эта же вспаханная пустошь потом обузой на колхоз ляжет.
— Выходит, не верит нам Фонарёв? — спросила учительница.
— Получается, что так, — согласился Григорий Иванович.
Варвара Степановна задумалась. Так вот в чём отгадка! Вот почему Фонарёв не даёт школьникам Ерёмину пустошь!
— Что ж делать-то, Григорий Иванович? — спросила учительница. — Может, насчёт заброшенной земли в район сообщить или в газету?
— Придётся, конечно, но попробуем и своими силами разобраться, — сказал Григорий Иванович. — Соберём коммунистов, вызовем Фонарёва, поговорим с ним начистоту. Колхозников к этому разговору подготовим. И думаю, что народ нас поддержит. Нельзя больше так над землёй издеваться!
Глава 26
Кузьма Егорович зашёл к директору школы столь неожиданно, что тот даже удивился. Председатель был не частым гостем у него в доме.
Звягинцев бросился было хлопотать о самоваре.
— Не до чаёв тут… Надо о деле поговорить… — остановил его Фонарёв и с упрёком сказал: — А школу-то вы изрядно подраспустили, дорогой директор… Мало того, что Стрешнева не сумели приструнить, а теперь вот и учительницу из-под своего влияния выпустили…
— А вы, Кузьма Егорович, и без меня отлично с Ведерниковой справились, — польстил Звягинцев. — И вы и ваши свидетели. Прямо-таки к позорному столбу пригвоздили. Теперь не скоро оправится.
— Плохо вы Варвару Степановну знаете. Её так лёгко с ног не собьёшь. Да и не одна она пальбу по мне открыла. Видали, на собрании сколько людей за ней потянулось! — И, помолчав, Фонарёв в упор спросил Звягинцева, как он думает поступить с учительницей.
— Думаю на днях педсовет собрать. Осудим, конечно, Ведерникову, выговор ей объявим.
— «Осудим, объявим»! — передразнил Фонарёв. — Да разве так надо действовать?!
И он посоветовал Звягинцеву немедленно созвать педсовет и вынести решение об увольнении учительницы из школы.
— Словом, за что да почему — вы формулировочку подберёте. И сразу с решением в роно поезжайте, на утверждение к начальству.
— Не пройдёт, пожалуй, такое решение, — помявшись, возразил Звягинцев. — Большинства голосов не соберём.
— А вы внушите учителям, нажмите, если нужно… Где же ваша директорская власть?
Звягинцев признался, что он уже беседовал кое с кем из преподавателей, но те заявили, что от голосования они пока воздержатся и будут ждать выводов колхозной комиссии.
— А что комиссия! Сами знаете, из кого её подобрали. Она и облыжно может решить… — И Фонарёв, раздражаясь всё больше и больше, предупредил Звягинцева: — Имейте в виду, если комиссия против меня ополчится и поддержит учительницу, тогда и вам не поздоровится.
— Тогда, может, так сделать… — в замешательстве заговорил Звягинцев. — Вам, Кузьма Егорович, письмо в роно подготовить… Так, мол, и так: учительница оклеветала руководителя колхоза. И подписи от родителей собрать. Вас же в колхозе ещё многие поддержат. А такое письмо будет посильнее любого решения педсовета…
Фонарёв подозрительно покосился на Звягинцева.
— Всё осторожничаете, Алексей Маркович, за чужую спину прячетесь… — И, вздохнув, он согласился, что с письмом, пожалуй, придумано неплохо.
Вечером Кузьма Егорович усадил дочь за письмо. Так уж у них было заведено в доме: отец в грамоте был не силён, излагать на бумаге свои мысли ему было трудно, и Таня обычно помогала отцу составлять деловые бумаги, отчёты о работе, разные заявления в районные учреждения.
— Куда писать? — осведомилась Таня. — В район или область? И о чём? О семенах, машинах?
— Да нет, дочка… Сегодня не о хозяйственных делах… Тут другое… — помедлив, сказал отец. — Хочу о Варваре Степановне доложить куда следует. Пиши-ка в районный отдел образования. — И он принялся высказывать те мысли, которые Таня должна была изложить на бумаге. — Напиши-ка всё это, дочка, побойчее да похлеще, — попросил отец. — И потребуй, чтоб меня оградили от такой учительши, чтоб её на своё место поставили…
Покусав по привычке кончик косы, Таня написала первые строчки, потом, отложив ручку, задумалась.
А если Варвара Степановна в чём-то права? А ребята? Ведь почти весь класс стоит на стороне учительницы.
— А может, подождать с письмом-то? — сказала Таня. — Говорят, насчёт удобрений комиссия разбирается.
— Хоть десять комиссий! — отмахнулся отец. — А у меня свидетели есть.
— А если им не поверят…
— Да ты что? — удивился отец. — Кто тебе голову-то мутит? Чего вот сегодня с машиной натворила?
— Голова у меня ясная, — сухо ответила Таня. — А вот зачем ты обманул меня?
— Ну ладно, ладно, — примиряюще заговорил Кузьма Егорович. — Ты же у меня одна-разъединственная на белом свете. Если чего и не так — пожури отца, а ссориться нам незачем. Я бы на Варвару Степановну не жаловался, если бы она меня не опозорила… А то как с цепи сорвалась… — И он кивнул на бумагу. — Пиши-ка, дочка. А я потом подписи от родителей соберу.
Помедлив, Таня отодвинула от себя бумагу!
![На семи ветрах pic16.png](https://litlife.club/books/238456/read/images/pic16.png)
— Нет… Не могу я такое писать.
Отец озадаченно поглядел на дочь.
— Ну что ж, неволить не буду. Другие напишут… — Он поднялся и вышел из дому.
Таня долго сидела за столом. Достала учебники, тетради, но занятия не шли ей на ум. Мысли о Варваре Степановне не выходили из головы. Да, ребята хорошо знали свою учительницу, свою «Варвару», как они звали её между собой. Она жила на виду у всего колхоза, к ней всегда можно было зайти за советом, за книжкой или просто так. Когда другие учителя удивлялись, почему Варвара Степановна так свободно пускает к себе на квартиру школьников, она обычно отвечала: «А мне от них скрывать нечего… Да и не мешают они мне».
Охотно заходили к учительнице и взрослые. Получить совет, узнать о новом постановлении правительства, попросить написать заявление, похлопотать о документах на получение пенсии, пожаловаться на то, что неправильно начислили трудодни, — с какими только вопросами не обращались к ней люди!
Да и сама Варвара Степановна была нередким гостем в домах колхозников. То надо поговорить об успеваемости и поведении школьника, то побывать на дне рождения, а то и помирить мужа с женой. «Сочувственная, совесть наша», — говорили про неё в колхозе.
Так неужели отец всерьёз поднял руку на Варвару Степановну и решил выжить её из Родников?! Ведь она проработала здесь вот уже сколько лет… Нет, люди этого не допустят, не должны допустить! Но почему же она, Таня, сидит и ничего не предпринимает? Неужели она во всём согласна с отцом и хочет, чтобы его заявление застало учительницу врасплох?
Глава 27
О том, что над головой учительницы собирались тучи, знали уже и в школе и в колхозе.
Феде стало казаться, что во всех бедах Варвары Степановны виноват только он, со своей горячностью и несдержанностью. Он сказал об этом Саше и Ульке.
— Да не в тебе только дело, — нахмурился Саша. — Тут, брат, другое… Учителя большой спор ведут: как нас учить-выхаживать да как самим жить на свете…
— А может, мне всё-таки в чём-то повиниться?
— Да в чём?
— Ну вот, пойду и заявлю директору, — разошёлся Федя, — мол, про Фонарёва наобум написал. Варвару Степановну в заблуждение ввёл. Такой уж у меня характёр вздорный. Учительницу пожурят, и дело с концом… А меня пусть хоть из школы исключат.
— Ерунду ты порешь! — рассердился Саша. — Разве ты не по совести поступил?
— Да, это правда, — признался Федя. — Ни от чего отказаться не могу, ни от одного слова. Просто мне за Варвару Степановну обидно. Её-то зачем тягают?.. То к директору вызывают, то в роно. Я вот всё думаю, как бы её выручить. А чего придумаешь?