Ромка с досадой покосился на мать с отцом, потом с надеждой на Варвару Степановну — сейчас она объяснит его родителям, что такое мобилизация на «утиный фронт». Но учительница почему-то молчала. Потом спросила, где Федя.
— В школу вызвали, — нахмурилась Евдокия. — Должно быть, протирают с песочком… И всё из-за пискляков этих, будь они неладны!
— Куда же теперь утят девать? — не выдержав, спросил Ромка.
— Ну что ж, укладывай их в корзину, — сказала наконец Варвара Степановна. — Только осторожно. Отнесём в кабинет Алексею Марковичу.
— Так уж и в кабинет? — не поверил Прохор Михайлович.
— А вы правильно говорили, — обратилась к нему учительница. — Я с вами во многом согласна. — И она пригласила Прохора Михайловича прийти в школу на очередной педсовет, высказать своё мнение о непорядках в трудовом обучении ребят.
— Сказать, конечно, можно… — согласился Прохор Михайлович.
— И не только сказать, — перебила его Варвара Степановна, — но и помочь школе своим умением, опытом, заняться обучением ребят.
Уложив вместе с Ромкой утят в корзину, учительница направилась к двери.
— Только я к директору с утятами не пойду, — растерянно признался Ромка.
— Да, да, — вздохнув, согласилась Варвара Степановна. — Оставайся дома. Я одна схожу.
Глава 11
Звягинцева в кабинете не было. А рядом, из дверей пионерской комнаты, доносились возбуждённые голоса, выкрики, порой стук карандаша по столу — видимо, там шло бурное заседание.
Варвара Степановна решила узнать, что там происходит.
Но не успела она взяться за дверную ручку, как из пионерской комнаты выскочил Федя Стрешнев.
Не заметив учительницы, он пролетел мимо неё и, грохоча сапогами по чугунным ступеням, словно провалился в проём лестницы. Следом за ним выбежал Улька Вьюрков.
— Куда это вы? Уж не пожар ли? — спросила учительница.
— Ой, вы ведь ещё ничего не знаете! — спохватился Улька. — Это всё из-за нашей бригады… да ещё из-за утят.
— Кое-что уже знаю, — кивнула Варвара Степановна.
Улька торопливо рассказал, что сегодня срочно собрался комитет комсомола, чтобы обсудить дела школьной бригады. Таня сделала сообщение о слёте, об утятах, а Федя выступил против её рапорта и заявил, что никаких утят дома он выращивать не будет.
— Ох и споры тут разгорелись! И знаете, Фонарёва до чего договорилась? — возмущённо пожаловался Улька. — Стрешнев, мол, мешает нашей бригаде, позорит честь школы, и надо его исключить из бригады… Ну, Федька не выдержал… сорвался и убежал.
— Ну-ка пойдём послушаем, — сказала Варвара Степановна.
— Нет… Я Федю поищу… Куда это он ринулся?
Варвара Степановна вошла в пионерскую комнату и, кивнув ребятам, присела у двери.
За длинным столом, покрытым красной материей, сидели человек пятнадцать школьников.
Таня Фонарёва стояла и что-то говорила. Но её слушали плохо. Ребята переговаривались, перебивали Таню репликами, отпускали колкие замечания:
— Очень ты сознательная, Фонарёва!
— Тебе только в протокол записать!
— Слушали да постановили!
— Дайте же ей договорить! — взмолилась наконец секретарь комитета комсомола Люба Конькова, стуча карандашом по столу.
Шум немного утих.
— Вот вам ещё один пример, как недостойно ведут себя некоторые члены бригады, — заговорила Таня. — Товарищи критикуют поведение Стрешнева, а он, не считаясь с нами, хлопает дверью и убегает.
— Хороша критика — из бригады собрались выгнать, — заметил Саша. — Это как дубинкой по башке.
Таня строго посмотрела на Осокина.
— Надо же быть в конце концов твёрдыми и принципиальными… Стрешнев отказался выращивать утят, показал себя злостным срывщиком колхозного птицеводства…
— Так уж и срывщиком, да ещё злостным! Зачем же такие громкие слова? — остановила Таню Варвара Степановна и с грустью покачала головой.
![На семи ветрах pic07.png](https://litlife.club/books/238456/read/images/pic07.png)
И откуда у девочки такой осуждающий тон, поучающие ноты в голосе, пренебрежение к товарищам?
Уж не потому ли, что её с малых лет считали первой ученицей, лучшей активисткой, гордостью школы, неизменно посылали делегатом на все слёты и совещания, избирали то старостой, то бригадиром. Мало-помалу девочка стала воспринимать эти знаки уважения как должное, привыкла считать себя в школе человеком незаменимым, избранным и была уверена, что всегда действует очень правильно и принципиально.
— Вы же знаете, Варвара Степановна, — продолжала Таня, с недоумением взглянув на учительницу, — Стрешнев уже давно недоволен нашей бригадой, ни с чем не согласен, всё критикует. Какое он имел право высмеивать рапорт на слёте? И что это за вольные художества — ни с кем не согласовав, организует какое-то звено механизаторов, назначает себя командиром, заставляет пионеров собирать удобрения?..
— А что ж тут зазорного? — перебила её Люба. — Всё это для школьной бригады делается. Ребята хотят на машинах работать, технику изучать.
— А с техникой что получилось? — не унималась Таня. — Никого не спросив, Стрешнев натаскал на школьный двор целую кучу машин. А на днях со своими дружками он откуда-то притащил даже шестирядную картофелесажалку. Потом оказалось, что эта машина принадлежит третьей бригаде. И сегодня бригадир приходил к отцу жаловаться, что школьники занимаются самоуправством.
— Так забыли же машину, без ухода оставили, — поднявшись, пояснил Саша. — Мы её в поле нашли, еле из-под снега выкопали… Ей ремонт да ремонт нужен.
— А всё равно самоуправство… Тащите что вам не положено, — наставительно заметила Таня и сказала, что бригадир распорядился вернуть картофелесажалку обратно.
— Обратно в поле?.. И в снег закопать? — фыркнул Саша. — Пусть машина и дальше ржавеет… Очень здорово придумано!
— Ты не остри, — вспыхнула Таня. — Понимаешь, о чём я говорю…
Распахнув дверь, в кабинет биологии ввалились Улька с Федей, а вслед за ними вошёл Григорий Иванович Шугаев.
Высокий, сухощавый, в замасленном до блеска ватнике, в старом треухе, он неловко потоптался у порога и кивком поздоровался с учительницей.
— Вы уж извините, что в таком виде. Ребята меня прямо из мастерской вытащили…
— Очень хорошо, что пришли, — сказала Варвара Степановна. — Тут вот спор разгорелся о школьной бригаде, о юных механизаторах…
— Знаю, знаю, — заговорил Григорий Иванович, подходя к столу. — Что ж я могу сказать. Пора школьникам за настоящее дело браться, на простор выходить. Теперь без техники да без химии в колхозе не проживёшь. И то, что ребята механизированные звенья в школьной бригаде задумали создать, — очень это правильно. И что Прохора Михайловича обхаживают, в ученики к нему рвутся — тоже похвально. Лучшего хлебороба-наставника не найти. С малых лет он земле служит. Честно и бескорыстно. Первым в колхоз вступил, первым за трактор сел, две войны отвоевал, чтобы снова землю пахать.
— Расскажите, как дядя Прохор трактор от фашистов спас, — попросил Саша.
— И такое было, — кивнул Григорий Иванович. — Война-то наших Родников тоже не минула. Как только немцы захватили деревню, староста вызвал к себе Прохора и говорит:
«Ты был лучшим трактористом в артели, теперь будешь работать на пользу великого рейха. Старайся, начальство тебя не забудет».
И приказывает ему немедля же начать пахоту под озимые. Выехал Прохор в поле, а его так всего и трясёт. Пахать, сеять для врага! Да за кого же они принимают русского хлебороба?! Достал Прохор спички, канистру с бензином, размахнулся — и не смог поджечь своего железного коняги: ведь он на нём более десяти лет отработал. Сделал в поле два круга, дождался, пока стемнеет, и, не зажигая фар, погнал трактор к лесу. Завёл его в самую глухомань, где когда-то уголь жгли. Потом смазал погуще тавотом все узлы, загнал машину в яму и завалил хворостом. А на другой день Прохора опять к старосте зовут:
«Почему не пашешь? Почему приказа не выполняешь?»