— Лиля Костецкая, учительница.

— Рады вас видеть. Давно хотел познакомиться, — сказал я.

Лиля во всех деталях описала внешность и манеры своего шефа — немецкого офицера Мюллера, вспомнила некоторые брошенные им вскользь замечания. Все говорило о том, что Мюллер, очевидно, антифашист, однако тщательно это скрывает и ведет себя очень осмотрительно.

Мы посоветовали Костецкой проверить ее впечатления о Мюллере и как-нибудь осторожно испытать его.

— Среди немцев могут быть и противники Гитлера, — сказала Лиля. — Ведь среди них есть антифашисты.

— Вы правы, — согласился Корабельников. — И коммунисты есть, и подпольщики-антифашисты. Но Мюллер — полицейский офицер. Не попадитесь на крючок.

Было решено в переписке называть Мюллера «Инициатором».

Дальнейшие отношения Лили Костецкой с «Инициатором» развивались сложно. Подробности передавала в бригаду Смирнова. Постепенно у нас росла уверенность в том, что в лице Мюллера мы приобретаем человека, готового помогать партизанам и Красной Армии.

Ни жены, ни детей у Мюллера не было, но он любил своих сестер, показывал Лиле их фотографии и был возмущен одной мыслью о том, что их могли бы угнать куда-нибудь в Голландию или во Францию.

— Каждый человек должен любить свою отчизну, — как-то в минуту откровенности сказал он Лиле, — поэтому мне понятна ваша ненависть к нам, пришедшим на вашу землю. Но не все немцы одинаковы. Есть убежденные фашисты, есть бездумные автоматы — исполнители чужой преступной воли. Но есть и такие, которые настроены против этой войны, против зверств, против Гитлера.

С каждой беседой Лиля становилась смелее и однажды спросила круто: есть ли в Германии коммунисты?

— Конечно есть. За ними охотится гестапо. Вот и вы можете пойти в гестапо и рассказать о наших беседах. Тогда мне конец.

— Разве вы коммунист?

— На мне, фрейлен Лиля, офицерский мундир. Мое положение сложнее, чем вы думаете. — Улыбнувшись, он добавил: — Считайте меня своим другом, а я постараюсь доказать это.

По нашему совету Лиля попросила Мюллера помочь «одной своей знакомой». Ей нужно было поставить на паспорте штамп с указанием роста, цвета глаз, волос и других особых примет. Мюллер выполнил просьбу. Тогда Лиля попросила у Мюллера справку на имя одного из наших разведчиков. Офицер такую справку выдал. Не спрашивая ни о чем, он сделал отметку о прописке, поставил штамп и круглую печать.

Со второй половины 1942 года оккупанты ввели так называемые «аусвайсы» — удостоверения личности. На листе плотной желтоватой бумаги указывались имя, фамилия, возраст и место рождения. На другой странице записывались особые приметы. «Инициатор» по просьбе Лили выдал ей несколько бланков аусвайсов, которые очень пригодились нам в разведывательной работе. Гитлеровские патрули к таким документам относились с полным доверием.

Через некоторое время мы посоветовали Костецкой более открыто поговорить с Мюллером. Однажды вечером, когда все служащие уже разошлись, Лиля зашла в кабинет к Мюллеру и после нескольких малозначащих фраз, как бы между прочим, сказала:

— Выходит, герр гауптман, что мы делаем с вами одно дело.

— Да, фрейлен Лиля, это так.

— А вы не боитесь, что помогаете русским партизанам?

— Боюсь, — откровенно признался он, — но, если говорить прямо, я хочу и буду делать то, что велит мне совесть настоящего немца, не зараженного фашизмом.

— Значит, мы поняли друг друга?

— Уже давно. Только у меня есть к вам просьба. Передайте товарищам, что мне не стоит открыто переходить на вашу сторону. Здесь я буду полезнее.

Мы сообщили в Москву, что в полоцкой полиции теперь работают два наших разведчика — учительница Лиля Костецкая и немецкий офицер Карл Мюллер. В ответ последовало указание: «Неуловимому. Поручите вашим людям добыть возможное количество чистых бланков паспортов и аусвайсов».

Как выполнить это задание? Полицейские, несомненно, ведут строгий учет всех документов. Исчезновение такого количества бланков легко обнаружить, Костецкая и Мюллер попадут под удар. Несколько дней я, комиссар Борис Львович Глезин и Корабельников думали, как без особого риска добыть документы. Советовались с секретарями Полоцкого подпольного райкома партии Николаем Акимовичем Новиковым, Георгием Сергеевичем Петровым и, конечно, с Анной Смирновой, а через нее с Лилей и Мюллером. Выход нашла сама Лиля.

— Устроим в помещении паспортного стола небольшой взрыв и этим прикроем недостачу документов. Я сделаю все сама. Дайте мне, что нужно, и научите, как действовать…

Мы передали Лиле две гранаты с капсюлями, бикфордов шнур, толовую шашку и немецкие солдатские сапоги. Заложив гранаты, Лиля должна была надеть сапоги, незаметно выйти из здания и направиться в сторону солдатских казарм. Таким приемом мы рассчитывали сбить с толку гестаповцев, которые примчатся к месту взрыва с собаками.

Паспортный отдел полоцкой полиции размещался на улице Карла Маркса в двухэтажном доме. Специальной охраны не было, только ночью патрули каждые полчаса ходили вокруг дома, освещая его фонарями.

У Лили был ночной пропуск. Пользуясь темнотой, она подошла к зданию паспортного отдела и проникла в помещение, где стояли шкафы с документами. Взяла из разных папок несколько десятков чистых бланков, спокойно подложила тол, гранаты, вставила запалы, подожгла бикфордов шнур. Надев сапоги, Лиля выбежала на улицу и пошла к немецким казармам.

Взрыв произвел настоящий переполох. Гитлеровцы оцепили улицу. Собаки взяли след в сторону казарм и там закружились. Несколько месяцев гестапо тщетно искало диверсантов. А «неуловимые» тем временем вовсю пользовались добытыми паспортами и аусвайсами; тридцать комплектов мы отправили в Москву, а несколько штук, прихваченных Лилей сверх задания, заполнили фамилиями и приметами наших людей. Мюллер оформил их прописку, и это дало возможность разведчикам беспрепятственно разъезжать по оккупированной территории.

У Мюллера скапливались паспорта и аусвайсы умерших граждан. Теперь они попадали в наши руки. Все штампы и пометки о прописке уже были сделаны давно, и оставалось только менять фотографии и аккуратно подчищать год рождения. Такие документы брали с собой, уходя на задание.

Лиля и Мюллер обеспечивали документами не только разведчиков, но и бежавших военнопленных, местных жителей и многих советских людей, которым угрожала опасность.

С начала войны в Полоцке застряла группа наших медсестер. Со дня на день их могли угнать в Германию. Анна Смирнова попросила Лилю помочь им. Через несколько дней Лиля вручила Смирновой документы, оформленные в полиции, и девушки благополучно выбрались из Полоцка, а потом перешли линию фронта.

Костецкая и Мюллер доставляли важные секретные сведения о намерениях гитлеровского командования, выявляли предателей, работавших на гестапо. Особо ценным было их сообщение об операции «Нюрнберг».

Узнав от Мюллера об этой операции, Лиля решила немедленно известить нас. Но как это сделать? Анны Смирновой в городе не было. Лиля решила прибегнуть к помощи связной — зубного врача Ксении Смирновой. Она расковыряла себе десну и с кровоточащей раной пришла на прием. В ожидании очереди Лиля заметила что за ней пристально следит один из пациентов. Она сразу же шепнула об этом Ксении, как только села в кресло.

— Ничего, успокойся. Справимся, — сказала Ксения. — Я знаю этого подлеца, он здесь не впервой.

Лиля держала во рту, прижав языком, записку на папиросной бумаге. В ней она просила врача сообщить партизанам о готовящейся немцами карательной экспедиции. Прочитав записку, Ксения снова положила бумажку под язык и молча кивнула: она передаст сообщение «неуловимым».

Мы беспокоились за Лилю Костецкую. Ее жизнь каждую минуту была в опасности. И хотя она была нам очень необходима в аппарате полиции, мы предложили Лиле покинуть полицию. Но она отказалась, пренебрегая опасностью. Вместе с Костецкой в паспортном столе служила некая Ефременко. Ее завербовало гестапо для слежки за служащими городской управы и полиции. Ефременко пыталась заводить с Лилей провокационные разговоры, но Лиля была настороже.