Изменить стиль страницы

Губы Эйвона дрогнули. Леон расцвел в ответной улыбке.

— Весьма разумно, — согласился Джастин. — А после этого ты…

— Я сказал, что не знаю, Монсеньор. Кроме того, это правда.

— Очень удобно.

— Да, — с готовностью подтвердил паж. — Не люблю врать.

— Правда? — Его милость ободряюще взглянул на пажа, и тот охотно продолжил.

— Правда, Монсеньор. Конечно, порой без лжи не обойтись, но я стараюсь избегать таких ситуаций. Пару раз я солгал Жану из страха, но ведь это трусость, n'est-ce pas? Думаю, нет ничего дурного, когда лжешь врагу, но никогда нельзя лгать другу или тому, кого любишь. Это ведь смертный грех, да?

— Поскольку не могу припомнить, чтобы я кого-нибудь любил, не могу ответить на твой вопрос, дитя мое.

Леон серьезно посмотрел на его милость.

— Никого? — переспросил он. — Я тоже мало кого любил, но если любил, то уж всем сердцем. Я любил мою мать, кюре и… и я люблю вас, Монсеньор.

— Прошу прощения?

— Я… я лишь сказал, что люблю вас, Монсеньор.

— Мне показалось, что я ослышался. Я польщен, но думаю, что выбор твой неразумен. Не сомневаюсь, что мои слуги попытаются тебя переубедить.

Синие глаза вспыхнули.

— Пусть только посмеют!

Герцог нацепил монокль.

— В самом деле? Уж больно ты грозен…

— У меня очень вспыльчивый характер, Монсеньор.

— И с его помощью ты защищаешь мою скромную персону? Очень занятно. Ты уже облагодетельствовал своим характером… м-м-м… моего камердинера?

Леон презрительно фыркнул.

— Да он просто дурак, Монсеньор!

— И притом безнадежный. Я то и дело напоминаю Гастону об этом прискорбном обстоятельстве.

Вскоре они добрались до резиденции Эйвона. В вестибюле его милость остановился и взглянул на замершего в ожидании Леона.

— Принеси в библиотеку вина, — велел он.

Когда Леон появился с большим серебряным подносом, Джастин сидел у огня, положив ноги на каминную решетку. Из-под полуопущенных век он наблюдал, как паж наливает в бокал бургундское. Леон обеими руками благоговейно поднес бокал его милости.

— Спасибо. — Эйвон улыбнулся. От столь необычного обращения Леон так и замер с открытым ртом. — Насколько я понимаю, ты считаешь своего господина неотесанным грубияном? Сядь. Нет, здесь, подле меня.

Леон проворно уселся на коврике, скрестил ноги и поднял на герцога смущенный, но явно довольный взгляд.

Не сводя глаз с пажа, Эйвон пригубил вино и поставил бокал на маленький столик рядом с собой.

— Ты находишь мое поведение неожиданным? Я просто хочу немного развлечься.

Леон серьезно смотрел на его милость.

— Что я должен делать, Монсеньор?

— Говорить, — потребовал Эйвон. — Твои взгляды на жизнь весьма занимательны. Пожалуйста, продолжай.

Леон внезапно рассмеялся.

— Монсеньор, я не знаю, о чем говорить! Я не знаю ничего интересного. Мне все твердят, что я много болтаю. Мадам Дюбуа позволяет мне говорить, но Уолкер… Уолкер всегда такой скучный и строгий.

— А кто такая мадам Дюбуа?

Леон широко раскрыл глаза.

— Это же ваша экономка, Монсеньор!

— Правда? Никогда ее не видел. И эта особа готова внимать твоей болтовне?

Паж непонимающе смотрел на герцога.

— Монсеньор?

— Не важно. Расскажи о своей жизни в Анжу. До того как Жан привез тебя в Париж.

Леон уселся поудобнее, и поскольку подлокотник кресла Эйвона оказался удобной опорой, он прислонился к нему головой, не сознавая, что серьезно нарушает этикет. Но Эйвон лишь улыбнулся и пригубил вино.

— Жизнь в Анжу мне теперь кажется такой далекой, — вздохнул Леон. — Мы жили в маленьком домике, держали лошадей, коров, поросят и прочую живность… Моему отцу не нравилось, что я не подхожу к коровам и поросятам. Но понимаете, Монсеньор, они всегда были такие грязные! Матушка же говорила, что крестьянская доля не для меня, и поручила мне ухаживать за птицей. Это было не так противно. У меня даже была одна курица-пеструшка. Как-то Жан стащил ее, чтобы подразнить меня. А потом появился месье кюре. Он жил неподалеку от нашей фермы, в крошечном домике рядом с церковью. Он был такой добрый! Если я прилежно учился, месье кюре угощал меня чудесными сладостями… а иногда святой отец рассказывал истории о феях и рыцарях! Я тогда был совсем маленьким, но до сих пор помню его рассказы. А отец твердил, что не пристало священнику рассказывать небылицы. Я не очень любил отца… Он был похож на Жана. А затем нагрянула чума, и люди кругом мерли как мухи. Меня отправили к кюре, и… Дальше, Монсеньор, вы сами знаете.

— Теперь расскажи мне о своей жизни в Париже, — велел Эйвон.

Леон положил голову на подлокотник кресла и задумчиво уставился на огонь. Пламя золотыми бликами играло на медноволосой голове пажа. Он сидел в профиль к герцогу, и тот не сводил с лица мальчика бесстрастного взгляда. Эйвон наблюдал, как подрагивают длинные темные ресницы, примечал каждый вздох, срывающийся с нежных губ. Леон, помолчав, принялся излагать свою историю. Поначалу он запинался и стыдливо затихал на самых неприятных местах, но постепенно голос его окреп, и мальчик, увлекшись рассказом, казалось, забыл, с кем он говорит. Эйвон молча слушал его. Порой он улыбался причудливым мыслям своего необычного пажа, но большей частью слушал бесстрастно, не сводя с лица Леона пристального взгляда. Паузы и вздохи поведали о парижском житье мальчика больше, чем жалобы на мелочные придирки брата и его благоверной. Временами в рассказе Леона проскальзывали интонации то наивного, то умудренного опытом человека, что придавало всей истории странную причудливость. Казалось, в рассказчике уживаются детская непосредственность и мудрость старца. Когда бессвязный рассказ подошел к концу, Леон обратил лицо к герцогу и робко коснулся рукава его милости.

— А затем появились вы, Монсеньор. Вы привели меня в свой дом и дали мне все. Я этого никогда не забуду.

— Друг мой, ты еще не видел меня с худшей стороны, — невозмутимо ответил Эйвон. — Я вовсе не похож на то благородное существо, каким ты меня рисуешь. Когда я купил тебя у твоего любезного братца, то, поверь мне, я сделал это вовсе не из желания вырвать тебя из лап изверга. Ты можешь оказаться мне полезен. А если выяснится, что пользы от тебя никакой, то я, скорее всего, избавлюсь от твоей персоны. Я говорю это лишь для того, чтобы предупредить тебя.

— Если вы решите избавиться от меня, я утоплюсь! — страстно воскликнул Леон. — Когда я вам надоем, Монсеньор, я пойду служить к вам на кухню. Но я никогда вас не покину.

— Ладно, когда ты мне надоешь, я отдам тебя мистеру Давенанту! — Эйвон усмехнулся. — Это было бы забавно… О господи, легок на помине!..

В комнату тихо вошел Хью, но на пороге он замер, изумленно уставившись на парочку, восседавшую у камина.

— Не правда ли, Хью, довольно трогательная картинка? Дьявол в новой роли. — Его милость наградил Леона небрежным щелчком. — В постель, дитя мое, в постель!

Леон вскочил, почтительно поцеловал герцогу руку, дружески кивнул Давенанту и удалился.

Хью подождал, пока за мальчиком закрылась дверь, затем подошел к камину. Облокотившись одной рукой о каминную полку и сунув другую в карман, он сурово взглянул на герцога.

— Когда ты намерен положить конец этому капризу, Джастин?

Эйвон склонил голову набок и невозмутимо встретил гневный взгляд Давенанта.

— А что тебя не устраивает, милый мой Хью?

— Вид этого ребенка у твоих ног вызывает у меня отвращение!

— Да, я заметил, что ты немного взволнован. Тебя, наверное, смущает вопиющая нелепость: я — и на пьедестале, как герой?

— Мне это неприятно. Малыш боготворит тебя! Надеюсь, ты испытываешь хотя бы неловкость от его столь искреннего восхищения! Если бы поклонение этого невинного агнца позволило тебе прочувствовать собственную ничтожность, я бы еще согласился!

— Увы, не получится. Могу я спросить тебя, мой дорогой Хью, откуда такой интерес к безродному пажу?

— Мне просто искренне жаль это юное и невинное создание.