— По этакой грязи двух ночей подряд не хватит.
— Не бойся, — прорвемся в Донскую область, казаки поддержат, — попробовал Кузнецов утешить атамана.
— Был казак, да весь вышел, — не согласился Попов. — А мужика от нас законом о продналоге откололи, и мы мужику теперь без надобности.
— Ну и шут с ним, с мужиком! Подумаешь, радость! До тепла продержимся отрядом, а там уж по хуторам гулять будем.
Попов сморщил лицо:
— Не то ты говоришь! Надо в леса к Антонову. В степях за Волгой до сих пор действуют Серов, Аистов, Пятаков и здорово действуют.
— По-твоему, нам следует идти за Волгу? — грозно спросил Попов.
Он положил руку на кобуру пистолета. Ставши командиром, Попов приходил в бешенство, если кто-либо тянул банду в глухие места. Всего несколько дней назад он застрелил Бурнаковского, настаивавшего на возврате в Заволжские степи. Кузнецов хорошо помнил это и поспешил исправить оговорку:
— А мне-то что! Куда скажешь — туда и пойдем. Один черт на дьяволе, была бы самогонка.
— У тебя на уме одна самогонка! В общем, еще сутки подождем связных от Антонова, если же не придут, будем пробиваться на Кузнецк, к Пензе и оттуда кружным путем на соединение с Антоновым. Ударим пехотой, пусть вся поляжет, а с конницей пройдем.
Пока Попов ждал связных, красные надвинулись с севера и с востока. Бандитам пришлось оставить Колемас и Малую Сердобу, а к исходу дня и Асметовку. Но тут прибыли долгожданные представители от Антонова, и на переговоры с ними ушел еще один день. Посланцы Антонова определенно не советовали идти на Сердобск, даже в том случае, если удалось бы переправиться через Сердобу: в Сердобске стояли две летучки и семь эшелонов пехоты. Против обходного движения через Кузнецк и Пензу они не возражали, и Попов приказал двигаться на север.
В авангарде пошел полк Кузнецова с приданным ему отрядом Маруси. Кузнецов беспрепятственно занял Бакуры (красных частей в них не было) и до прихода своей пехоты выставил заставы: сотню своего полка — в Комаровку и отряд Маруси — в Турзовку.
Через какой-нибудь час Маруся подходила к Турзовке с запада, а навстречу ей с востока шел эскадрон, в котором служила Таня Насекина. Командовал эскадроном Мидзяев, друг и сослуживец Щеглова по Чапаевской дивизии.
Денек выдался погожий. Черные пашни парили под солнцем, а в миражной дымке причудливо переливались поднятые над горизонтом дальние поля и перелески. Над головой звенели жаворонки, перекликались журавли, где-то в стороне гагакали гуси. Головные дозоры Мидзяева осмотрели крайние дворы и условными знаками сообщили, что в деревне никого нет. Мидзяев съехал с дороги, остановил коня и, достав бинокль, принялся обшаривать окрестности. Севернее этого места по большой дороге, обозначенной, как вешками, телефонными столбами, должен был двигаться к Комаровке дивизион Щеглова. Но сколько Мидзяев ни смотрел, на большаке он никого не обнаружил.
«Где-то задержались, — недовольно подумал комэск. — Или случилось что?» — нахмурился он, но тут же повеселел: из оврага на той стороне реки вынырнули два всадника. Боковой дозор? Наверное. Мидзяев приложил бинокль к глазам. В полукружьях стекол отчетливо вырисовывались кавалеристы. Они ехали с винтовками, поставленными прикладами на бедро, настороженные, готовые каждую минуту ко встрече с врагом.
«Ага! Вот и колонна!»
По большаку плотной массой, закрывая столб за столбом, шла кавалерия.
Мидзяев повернул коня и поскакал вслед за продолжавшим идти эскадроном. Сзади всех бок о бок ехали старшина эскадрона и новая медсестра. Поравнявшись с ними, Мидзяев придержал лошадь и окликнул:
— Сестричка, как дела? С коня ни разу не упали? Как самочувствие?
— Спасибо! Замечательное.
— Даже замечательное? А вон ваш знакомый двигается — Щеглов.
— Где?
— Вон, комаровским большаком. Видите?
— Вижу.
— В Бакурах, наверное, встретимся, — и командир эскадрона проехал вперед.
Таня Насекина действительно чувствовала себя великолепно. Просторы полей, поездка верхом, кристально чистый воздух. Новые знакомые — ее боевые товарищи. Этот добродушный усач-старшина, у которого неисчерпаемый запас всяческих смешных историй. Все, не исключая строгого командира эскадрона, относятся к Тане по-дружески, стараются помочь, ободрить, освоиться. А вот там, совсем недалеко, едет Вася, и в Бакурах с ним увидятся. Хорошо! Лучше не бывает!
Щеглов вел дивизион по разбитому большаку Петровск — Бакуры. В глубоких колеях поблескивала вода, в придорожных канавах лежал уцелевший местами снежок. Смачно чмокали по грязи конские ноги. Дорога большей частью пролегала по отлогому косогору и лишь изредка спускалась в лощины. В одной из них Щеглов остановил дивизион, а сам вместе с Кондрашевым, который после Щеглова принял командование 1-ым эскадроном, выехал на увал.
— Мидзяев едет, — показал комдив на турзовскую дорогу.
— Он самый, — согласился Кондрашев. — Хвосты у лошадей коротко подстрижены.
— Что-то Тополев молчит. Скоро Комаровка.
Еще несколько минут они осматривали окрестности. Вдруг из-за ближнего увала показался всадник, скачущий галопом. Подъехав вплотную, он отдал донесение:
— «В Комаровке бандиты — 100–120 сабель. Продолжаю наблюдать. Тополев».
— Товарищ комдив, смотрите! — Кондрашев показывал в сторону Турзовкй, в которую почти втянулся эскадрон Мидзяева.
— Ну, и что? — не понял Щеглов.
— Вы не туда, правее.
Теперь Щеглов увидел: с противоположной стороны в Турзовку входил еще один отряд.
— Бандиты. Больше сотни. Неужели Мидзяев не обнаружил их? — забеспокоился Кондрашев.
— Не знаю. Может быть. Впереди нас виднеется мост. Переправься по нему в Турзовку и ударь по банде во фланг!
Кондрашев бросился выполнять приказание, а комдив, вызвав командира пулеметного взвода, велел ему занять позицию и приготовиться к открытию огня по дороге из Турзовки.
Вскоре из деревни донеслись разрозненные выстрелы. «Дозоры встретились — Мидзяева и бандитские», — догадался Щеглов и прикрикнул на пулеметчиков:
— Копаетесь долго!
— Готово, товарищ комдив! — поспешил доложить командир пульвзвода и с особой четкостью скомандовал — Автоматическим заряжай!
В ответ сухо щелкнули рукоятки затворов.
Из Турзовки вылетели кавалеристы Мидзяева. «Уходит, не зная, сколько их, или заманивает на удобную позицию?»— гадал Щеглов, наблюдая маневр.
Таня направила лошадь к стоявшей на краю деревни избе, около которой несколько женщин с любопытством рассматривали входивший эскадрон.
— Дайте, пожалуйста, напиться! — попросила она. От ветра и от верховой езды у нее пересохло в горле.
— Сейчас, касатка, вынесу, — отозвалась одна из женщин и пошла в избу.
— Фершалица будешь? — справилась другая и сочувственно вздохнула: — Трудно, поди, тебе одной среди мужиков? А тут еще война — страсти-ужасти.
В деревне бухнул выстрел, за ним второй, еще и еще. Из калитки выбежала ходившая за водой и торопливо сунула Тане деревянный ковшик:
— Пей! О господи, боже ты мой!
Мимо к выезду из деревни скакали красноармейцы, но Таня продолжала пить, — она не понимала, что это отступление, а думала, что их куда-то послали.
— Спасибо! — поблагодарила она, напившись, и очень удивилась — женщины исчезли.
— Ковшик. Ковшик возьмите! — крикнула Таня, в последний момент заметив вбегавшую на крыльцо женщину. Но та даже не оглянулась.
«Куда же деть ковшик?» — озабоченно соображала медсестра и уже хотела слезть с лошади и отнести самой, но в это время один из скакавших крикнул ей:
— Сестра, бандиты. За нами!
Едва Таня повернула лошадь, как та понеслась за остальными вскачь. От неожиданности наездница чуть не упала. Стремя выскользнуло из-под носка, Таня качнулась вбок и с большим трудом сохранила равновесие.
Поймала стремя и всунула ногу чуть ли не до каблука. Ей и в голову не пришло, что этого делать нельзя, так как при падении ногу сразу не вынешь и можно повиснуть вниз головой.