14
Михаил, Тахав и Вера прибыли на вечер дружбы к самому началу. За столом президиума в новом клубе, открытом в замке богатого юнкера, сидели люди семи деревень. Вечер открыл самый старый немец, Курт Бауэр, побывавший у русских в плену. Он говорил, как старый солдат-ветеран:
— Нас и в четырнадцатом году уверяли, что у немецкого крестьянина мало земли. Спору нет — мало. И нас гнали завоевывать землю в России, А о том молчали, что у юнкера Кандлера было две тысячи гектаров, у юнкера Хаппа три тысячи, у графа Кнута— семнадцать тысяч. Теперь мы поделили эти земли, и нам, крестьянам, вполне хватает пашни. Нам раньше говорили: «Войны были и всегда будут». Теперь наши коммунисты — друзья труда, говорят: войну можно предотвратить, если народы мира обуздают любителей и зачинщиков бойни. Так возьмем же дело мира в свои рабочие и крестьянские руки и будем жить и трудиться без крови и пороха.
Оркестр заиграл гимн миру. Все встали. Под звуки меди оркестра Курт Бауэр поднес советскому представителю большую толстую книгу в голубом бархатном переплете и сказал:
— Эту книгу мира, в которой подписались жители семи сел, примите в знак дружбы.
Елизаров встал, пожал руку Курту Бауэру. Старый немец обнял советского капитана. Михаил был растроган:
— Я радуюсь, что <вы проклинаете войну и вступаете в мирную семью народов…
На сцену поднялась женщина лет сорока в белом платье. (Все немки были одеты в белое.) Она держала огромный пакет из прозрачной, как стекло, бумаги с изображением рукопожатия.
— Этот бисквит мы, немецкие крестьянки, приготовили из пшеницы, семена которой после войны привезли из Советской России. За это примите нашу благодарность.
Елизаров принял пакет с дружеской надписью и отвечал:
— Хлеб — всему голова. Фашисты хотели взять у нас хлеб огнем и мечом — зубы поломали. А по-доброму, по-мирному мы помогаем после войны и немецкому народу. Советский народ и впредь будет помогать друзьям. Такова наша политика. Спасибо за подарок дружбы!
Вышли на сцену мальчик и девочка с голубыми галстуками. Под звуки горна и бой барабана они отдали пионерский салют. Один из них стал громко говорить:
— Мы счастливы — все учимся. Но среди нас есть и несчастливые. У них война отняла отцов, а у некоторых и матерей. Мы и наши маленькие братики и сестрички хотим, чтобы не умирали больше на войне папы и мамы. Пусть этот голубь не допустит войны.
Пионер передал советскому гостю птицу. Михаил выпустил белого голубя в зал, поднял на руки самого маленького мальчика и сказал:
— Пусть летает голубь мира на воле. Пусть ваша жизнь, дорогие ребята, будет такая же вольная, как жизнь этого голубя. За мир во всем мире, пионеры, будьте готовы!
— Всегда готовы!
Советского представителя обступили девушки. Они принесли гирлянду живых цветов. Эрна обвила гирляндой Михаила и, обращаясь к нему, сказала:
— Радостно вспомнить добрые пожелания советских воинов, которые я услышала в первый день их прихода в наше село. Сегодня мы покажем, какой новью в нашей жизни стали добрые пожелания советских друзей. Восемь кружков художественной самодеятельности покажут, на что способны наши юноши и девушки. В вашем лице, Михаил Елизаров, мы видим советскую молодежь и от души преподносим эти цветы в знак дружбы. Наш горячий привет советскому комсомолу!
Эрна взмахнула руками, и все, встав, запели:
Так начался концерт. После вечера Курт Бауэр пригласил советских друзей на ужин. Эрна тоже позвала их к себе. Полюбовно договорились, что Михаил и Вера пойдут в гости к Бауэру и его друзьям-ветеранам, а Тахав — к Эрне и ее молодым друзьям.
Тахава подхватили участники художественной самодеятельности под руки и повели по деревне.
После ужина все разошлись. Эрна и Тахав остались вдвоем. Гость рассказал, как он в колхозном клубе на реке Белой выступал на концертах, пел, играл на курае, на кларнете, как участвовал на Всесоюзном смотре молодых колхозных исполнителей, как слушали его профессора Московской консерватории.
— Мне тогда сказали, что могут меня принять в консерваторию. Я готовился — и вдруг война…
— А немецкой девушке можно поступить в Московскую консерваторию? — несмело опросила Эрна.
— Можно, вполне можно — в знак дружбы наших народов. Я могу написать письмо.
— А вас знают там?
— Меня теперь везде знают. Я ведь освободитель, — перехлестнул Тахав. — Комендант тоже может написать. А вы пошлите свои песни.
— Я могу послать пластинку с моей песней и ноты, — достала Эрна папку со своим творчеством. — У-у, кривые линии есть! — заметила она недостатки самодельной нотной бумаги.
— Не беда, что труба крива, если дым идет прямо. Посылайте, я тоже буду поступать. Будем вместе учиться, ходить на концерты, оперы. Красота! — обнял Тахав девушку.
Эрна шевельнула плечами, но не вырывалась. Объятие молодого советского друга казалось ей уместным и естественным — ведь они давно знакомы. Много общего у них: свободная жизнь, стремление к искусству. Но это не основное для большой дружбы между молодым человеком и девушкой. Нужно что-то очень важное, чего и не скажешь словами, без чего немыслимо жить друг без друга. Эрна задумалась над тем, что сближает, соединяет молодых людей накрепко, надолго, навсегда. Могут ли они стать такими друзьями? Ведь они жители разных стран. Он окончит срок службы, уедет на свою Родину, и никакие силы его не вернут сюда. Она хотя и мечтает попасть в Московскую консерваторию, но свою страну, где она родилась, тоже не покинет навсегда.
— Мысли становились сильнее чувств. Ей и хотелось прижаться к веселому, смелому джигиту, и она боялась чего-то…
Тахав не думал об этом. Ему казалось — все возможна. Для любви препятствий нет, сердцу не откажешь. Как-то само собой получилось: была любовь внутри— вырвалась наружу. Тахав обхватил Эрну за шею и поцеловал…
Тахаву надо бы уже уходить, а он и не думал об этом, пока на улице не послышался сигнал машины. Тахав сорвался с места, чмокнул Эрну а щеку и стремглав выбежал на улицу.
Михаил стал пробирать влюбленного джигита: Безобразие, старшина, распустились, целый час заставили ждать вас. Ведь знали, когда надо ехать.
— Что-то не поздоровилось мне, живот скрутило, — соврал Тахав и сел за руль.
— Веселая девушка скрутила голову.
Ночь была теплая и тихая. В лучах фар роились комары, бились о стекла автомобиля. Огни машины, скользя по асфальту, прорезали темень. Вдоль дороги по обеим сторонам тянулись низкие, густоветвистые деревья.
— Умен немец: и вдоль дороги сажает яблони, — пробормотал Тахав.
Дорога врезалась в густую заросль кустарника, подстриженного у обочин шоссе чьей-то заботливой рукой. Фары осветили стеклышки дорожного злака — поворот. Тахав сбавил газ.
Раздался выстрел, другой. Вера, прижимавшаяся к Михаилу, уронила голову. Михаил нащупал на ее спине мокрую теплую рану. Пуля попала в левую лопатку. Надо перевязать рану — бинта нет, да и быть не могло. Ведь не на бой выезжали, а на вечер мира и дружбы. И люди труда встречали их искренне, сердечно — назло врагам, все еще бредившим войной, кровью.
Михаил достал из чемоданчика полотенце, захваченное Верой на всякий случай, и стал перевязывать.
— Скорей в больницу, — еле слышно проговорила Вера.
Слово — «скорей» напугало Михаила: значит, опасная рана, если терпеливая Вера, перенесшая столько бед, сказала об этом. Ее спутники боялись быстро гнать машину: как бы хуже не было от тряски. Тихо ехать тоже опасно — не довезешь…
— Гони, Тахав, — проговорил Михаил.
— Пить… горит… — простонала Вера.
Как больно было слышать Михаилу эти слова!
— Потерпи, милая, — взволнованный до отчаяния, прошептал Михаил, — скоро доедем.