Когда приехал Швецов, Евгений Евгеньевич, одетый с тщательностью человека, собравшегося на дипломатический прием, сидел за столом и выписывал из записной книжки фамилии знакомых. Лист белой бумаги, лежавший перед ним, был разделен на две части, и одни попадали в левую колонку, над которой жирно чернела цифра четырнадцать, а другие — в правую, над ней стояла цифра пятнадцать.
— Список приговоренных к расстрелу? — пошутил Швецов.
— Нет, — сказал Евгений Евгеньевич. — Им суждено погибнуть более благородно: они обопьются и объедятся.
— За что такая немилость?
— Его Высочество приглашает их на свое пятидесятилетие.
— Умереть за здоровье монарха — великая честь. Ее надо заслужить.
— Ты — заслужил.
Швецов поморщился.
— Я вегетарианец.
— Мужчины, которые не едят мяса и не пьют вина, подозрительны, — усмехнулся Евгений Евгеньевич. — Смотри, как бы тебе не попасть в список неблагонадежных.
— А что означают эти странные иероглифы? — Швецов указал на цифры четырнадцать и пятнадцать.
— Эти цифры? — Евгений Евгеньевич потер лоб. — Видишь ли, одни товарищи будут приглашены на торжество четырнадцатого, другие — пятнадцатого.
Швецов продолжал вопросительно смотреть на юбиляра, и последнему пришлось объяснить столь странное разделение.
— Знакомые бывают разные. И директор универмага мне нужен, и писатель мне не помешает. В смысле полезности здесь параллели проводить нельзя — каждый выполняет свои функции, но смешивать их нецелесообразно, не стоит и знакомить друг с другом. Это может вызвать легкое недоумение, шокировать и даже оттолкнуть от тебя человека. — Евгений Евгеньевич поправил съехавший набок галстук, с интересом посмотрел на собеседника. — Тебя в какой список занести?
— Я любопытен, — отвертелся Швецов, явно не желая попасть в одну компанию с торгашами и в то же время боясь показаться нескромным, заявив, что его место среди интеллигентной публики.
— Хорошо, — сказал Евгений Евгеньевич. — Я заношу тебя в оба списка.
Швецов непроизвольно, точно пытаясь освободиться, повел плечами. Он уже давно заметил, что между ним и Крайниковым протянулась невидимая нить, которая связывает их день ото дня все крепче и крепче. Вот и сейчас затянулся еще один незаметный, но крепенький узелок.
В Манеже было немноголюдно, и Евгений Евгеньевич со Швецовым быстро переходили из одного зала в другой. Интересного попадалось мало. В студенческих (это была Всесоюзная выставка дипломных работ студентов художественных вузов) работах еще чувствовалась скованность, заданность, подражательность. Особенно это проявлялось в скульптуре. В них не было свежести, четкости замысла и вдобавок ко всему поражало однообразие тем. В графике и живописи дело обстояло лучше. Особенно понравились Евгению Евгеньевичу эскизы декораций к «Зависти» Ю. Олеши.
— Как ты к нему относишься? — спросил он Швецова.
— Положительно.
— А конкретнее?
— «Трех толстяков» не перевариваю.
— Резко. — Евгений Евгеньевич задумался. — И все-таки автор недостаточно четок.
— Здравствуйте, Евгений Евгеньевич! — прервал его негромкий женский голос.
Швецов обернулся. Перед ним, улыбаясь хорошо поставленной театральной улыбкой, стояла дородная, лет сорока, женщина с тонкими, слегка подкрашенными губами и черными, блестевшими, как антрацит, глазами.
— Вот так встреча! — воскликнул Евгений Евгеньевич. — Здравствуйте, Татьяна Лазаревна!
— Добрый день, Евгений Евгеньевич!
— Да вы с сыном! Здравствуй, Вадим.
Вадим, вихрастый семиклассник с бойким, капризным взглядом, вежливо поклонился. Евгений Евгеньевич представил Швецова.
— О чем вы здесь спорили? — спросила Татьяна Лазаревна.
— Вот обсуждаем сей шедевр. Как вы его находите?
Татьяна Лазаревна долго рассматривала эскизы, но мнение свое не высказала.
— Евгений Евгеньевич говорит, что замысел у автора недостаточно четок, — заметил Швецов. — Так я вас понял, Евгений Евгеньевич?
— Так, — ответил тот. — Французский скульптор Бурдель любил приводить пример с ушедшим поездом. Если вы, говорил он, опоздали на поезд, то несущественно — пришли вы на вокзал через минуту или через час после его ухода. Неточность — всегда неточность — поезд ушел. Так и в искусстве. И замысел, и его претворение должны быть четки. Если же этой четкости нет, то степень приближения уже не имеет значения.
— Верно, — заметил бойкий семиклассник. — Я вчера в школу опоздал, а мне — двойку по математике. За что?
Швецов прыснул в кулак, не забыв при этом тактично отвернуться. Евгений Евгеньевич поспешил на помощь смятенной мамаше.
— Я вам звонил сегодня, Татьяна Лазаревна, — сказал он.
Антрацитовые глаза распахнулись еще шире, замерли в ожидании.
— Что-нибудь срочное?
— Хочу отметить в этом году свое рождение… Круглая дата, — словно оправдываясь, пояснил Евгений Евгеньевич. — Четырнадцатого в семь жду вас.
— Спасибо, Евгений Евгеньевич. Непременно буду. Сколько, если не секрет?
— Много.
— А выглядите лет на десять моложе.
«Интересно, в каком возрасте женщины перестают кокетничать»? — подумал Швецов, продолжая наблюдать за бойким семиклассником, который, воспользовавшись занятостью взрослых, незаметно смылся и теперь торчал у противоположной стены, с жадным, почти вдохновенным интересом рассматривая купающуюся женщину. Конечно, обнаженную.
— Бог мой, это что-то нездоровое, — озабоченно проговорила Татьяна Лазаревна, перехватив взгляд Швецова. — Я просто не знаю, что с ним делать.
— Выпороть, — спокойно сказал Швецов. — Выпороть и заставить заниматься спортом.
— Да он слабый, все время простуживается.
Швецов промолчал. Больные и хилые были ему непонятны и, кроме раздражения, никаких эмоций не вызывали.
— Ничего страшного, — сказал Евгений Евгеньевич, — переходный возраст.
— Папины гены! — с неожиданной злостью проговорила Татьяна Лазаревна. — Хоть кол на голове теши… — Губы ее сложились в презрительную усмешку, глаза сузились, отчужденно вспыхнули. — Нас ждут к обеду, Евгений Евгеньевич. Всего хорошего.
— Всего доброго, Татьяна Лазаревна.
— До свидания, Володя.
Швецов пожал протянутую ему руку, Ладонь была узкая, сухая, но крепкая.
— Ты на нее, по-моему, произвел впечатление, — переходя к следующей картине, как бы между прочим, заметил Евгений Евгеньевич. — На связь она идет охотно. Чувственная женщина.
— Возможно.
— Я не думаю, что ты однолюб.
— А вы сами с этой дамой давно расстались?
Евгений Евгеньевич бросил на Швецова холодный, насмешливо-иронический взгляд.
— Мне хочется, чтобы в отношениях с этой женщиной ты был столь же умен и проницателен.
Швецов почувствовал, как щелкнуло и замкнулось еще одно звено связывающей их цепи, и неуверенно пробормотал:
— Не понимаю, на кой черт она мне нужна.
Евгений Евгеньевич пожал плечами.
— Просто мне кажется, что тебя тянет к интересным людям.
Швецов не ответил, но когда они вышли на улицу, неожиданно спросил:
— А что из себя представляет эта Татьяна Лазаревна?
— Директор комиссионного магазина редких и антикварных вещей. Живет вдвоем с сыном. Двухкомнатная квартира. Умна. Настолько, насколько может быть умна женщина. Любит лесть. Ловка́. Собирается приобрести дачу. Тысяч за двадцать. Денег у нее куча, и потому ищет мужа, которого можно использовать как прикрытие. Тогда она заживет…
Швецов сунул в рот сигарету, прикурил, жадно затянулся. Ему показалось, что он уловил мысль Евгения Евгеньевича, но она скользнула так стремительно и скрылась столь внезапно, что он успел заметить только ее хвост. Так иногда по мгновенному ожогу, уколу, по точечной капельке крови на теле человек понимает, что его укусила змея, хотя в глаза он ее и не видел.
— По чашечке кофе? — предложил Евгений Евгеньевич.
— Можно, — согласился Швецов.
Они зашли в «Националь». В холле продавались сувениры: матрешки, значки, открытки с видами Москвы и памятными местами, резьба по дереву — герои русских былин и сказок, Швецов купил себе ваньку-встаньку. Евгений Евгеньевич недоуменно посмотрел на Швецова. Тот пожал плечами и сунул деревянного дурачка в карман.