Перевод В. Красновского
Одни говорили, что причиной этому был хлопчатник, с корнем вырванный ночью на участках паши. Другие утверждали, что всему виной подкоп, совершенный в конюшне. Третьи почти клялись, что все дело в пожаре, охватившем два дома одновременно.
Люди указывали разные причины, но сходились в одном: все произошло в пятницу вечером. Именно тогда по деревне поползли слухи: «Прибыла верблюжья кавалерия». В голосах мужчин слышались то страх, то печаль, то неуверенность, то радость. Ожидали чего-то нового, а ведь нового так мало случается в деревне! Малыши ловили каждое слово из уст старших. Дети порой дрожали от страха, и в то же время на их лицах проступало удовольствие — они увидят пришельцев.
У женщин не было иных разговоров, кроме как о высоких, смуглых солдатах, с длинными сухими ногами; об их кнутах, смазанных салом…
Никто не видел, как солдаты вошли в деревню, никто не заметил, как они очутились у дома старосты; казалось, они появились из-под земли. Но едва они расположились перед домом старосты, как соседняя улица наполнилась людьми, которые с любопытством смотрели на прибывших и делились впечатлениями. Люди вытягивали шеи, стараясь получше рассмотреть их. Слухи распространялись по всей деревне с невероятной быстротой.
Не было глашатая, и стража не будила людей по ночам; но в мгновение ока все узнали: горе тому, кто выйдет за порог своего дома после заката, скот должен пригоняться с пастбищ до захода солнца; никто не имеет права зажигать огня в своей хижине. Ужинать и ложиться спать крестьяне должны в темноте. Горе тому, кто не выполнит этого.
Люди узнали об этом, и в деревне воцарилась тишина, как за едой после целого дня поста в рамазан. Каждый понимал, что не в состоянии разобраться в происходящем, соседи собирались группами; единственная в деревне кофейня стала средоточием различных слухов и предположений. Люди были настолько ошеломлены, что отказывались верить всему услышанному.
Даже сумасшедшему не могла бы прийти в голову мысль, что деревня должна укладываться спать сразу после заката солнца, что люди не должны слушать призыва на молитву ни вечером, ни утром. Все жестикулировали, говорили разом, голоса звучали возбужденно. Посетителей в кофейне становилось все больше. Женщины и девушки плотнее припадали к окнам, стараясь увидеть, что творится на улице, затем стремглав бежали к более осторожным соседкам и подругам, которые сидели в своих домах, охая и стеная. Споры в кофейне то затихали — посетители принимались за чай, — то разгорались вновь.
Своим хриплым голосом Джума сказал так громко, что все присутствующие ясно услышали его слова:
— Клянусь пророком, я выйду из дому в полночь и плюну в рожу всякому, кто попытается меня остановить.
Хамид ас-Саиди, который торговал кулинарными изделиями в базарные дни, вкрадчиво произнес:
— Не бахвалься… а то попробуешь кнута.
Все громко рассмеялись, когда Шаабаи ударил себя в грудь кулаком и тоже воскликнул:
— Клянусь пророком! Я также согласен рискнуть, если даже и получу десяток ударов кнутом от этих черных дьяволов!
Абд аль-Фашшах, не обращая внимания на его пылкие слова, вылил ему на затылок немного воды. Шаабаи вздрогнул и умолк. Шум и смех усилились.
Хафир сказал, насмеявшись вдоволь:
— Вы знаете, друзья, а ведь их индийские одиннадцатизарядные винтовки совсем не то, что наши «арменто». — И начал с видом знатока объяснять различие в оружии. Кое-кто слушал его, но многие уже начали расходиться по домам. Это был последний вечер, который жители деревни провели в кофейне. Завтра она закроется, и ее хозяин Мухаммед абу-Хусейн вынужден будет искать себе какое-нибудь другое занятие, — так гласил приказ…
В то же время несколько богачей сидели в креслах у вокзала, наслаждаясь вечерней прохладой. Они невозмутимо выслушивали новости, которые передавал им староста, то повышавший голос до крика, то произносивший слова едва внятно. Он говорил, что народ испортился, нравы изменились к худшему, люди потеряли стыд и воздействовать на них можно только с помощью чужих кнутов.
Толстосумы слушали и со всем соглашались, а один из них сказал, что, будь на то его воля, он вообще дал бы солдатам право обращаться с людьми, как со скотом.
Солнце клонилось к закату. Жители деревни приумолкли. Они успели узнать все новости, поделиться слухами и порядком запугать друг друга.
Тени быстро удлинялись. Они напоминали о заходе солнца и о том, что людей ждет вечером. Все забеспокоились: и те, кто верил слухам, и те, кто обычно не верил ничему, презрительно посмеиваясь. Деревня стала похожей на разворошенный муравейник. Женщины устремились на поля — поторопить своих мужей и рассказать им о случившемся. Феллахи нетерпеливо толпились у лавок. Из труб поднялся дым: все спешили засветло приготовить пищу и испечь хлеб.
На улицах все стихло. Смущенные и удивленные феллахи сидели у себя дома за столом, пытаясь заставить себя поужинать. Солнце еще не зашло, но родители проверяли, дома ли их дети. Они пугали их черными дьяволами.
Солнце скрылось за одинокой пальмой, но этого уже никто не видел. Еще до захода солнца все двери были заперты и люди сидели в домах или на крышах. Никто не спал. Да разве можно было уснуть! Все тихо переговаривались. Люди никак еще не могли поверить в то, что случилось.
Подошел восьмичасовой поезд. Послышался свисток паровоза. Разговоры смолкли. Все напрягли слух, стараясь узнать, что произойдет с теми, кто вернулся из города с этим поездом. Они, конечно, не знают, что случилось, и не ожидают никакой беды. Сердца многих дрогнули. Женщины плакали. Старики вздыхали. По всей деревне разнеслись душераздирающие крики о помощи. Люди, возвращавшиеся домой, спасались бегством. Затем опять воцарилась тишина. Ее нарушал лишь тяжелый топот солдатских башмаков, время от времени громыхавших по земле, и чужой пронзительный голос, коверкавший арабские слова:
— Кто идет?
Никто не отвечал. Где-то вдалеке залаяла собака, а потом снова глубокая тишина поглотила все вокруг.
Почти всю долгую ночь люди в тревоге не спали. Деревню объяли страх и растерянность. Удрученные феллахи наконец поняли, что положение создалось весьма серьезное. Если кто попадется солдатам, с него шкуру сдерут кнутами.
Наступило утро.
Открылись двери, и все высыпали наружу, как куры из тесной клетки. Сдержанно и робко люди приветствовали друг друга. Они вели себя так, будто потеряли что-то, но не могут понять — что. За скудным завтраком феллахи говорили о тех, кто вернулся из города. Голоса звучали боязливо и тихо. Узнав, что вернувшиеся были связаны, избиты до полусмерти и провели ночь в сарае, феллахи лишь молча качали головой или произносили ничего не значащие слова. Начался длинный день, казалось, такой же, как другие дни.
Время шло медленно. В полдень усталые мужчины пришли с полей и уселись на завалинках перед домами: кофейня была закрыта. Их беседы были бестолковыми и пустыми, как болтовня женщин. Каждый снова и снова описывал подробности того, что случилось после прихода восьмичасового поезда. У дома учителя Амра тоже обсуждалось это событие, а когда тема была исчерпана, люди заговорили о другом.
Абд аль-Гани был известным весельчаком. У него всегда была в запасе шутка или анекдот, которые могли рассеять мрачное настроение присутствующих. Он и сам был словно персонаж из анекдота: такой тщедушный и маленький, что дети могли с ним соперничать в росте; голова его напоминала картофелину, шерстяная шапочка надвинута на лоб, вокруг нее накручен и завязан искусной рукой старый платок, так что волос не видно. Впрочем, волос у него совсем не было. Под такией[22] виднелась красная потная лысина. Если шутки Абд аль-Гани никого не веселили, то слушатели развлекались по-другому: самый решительный из них стаскивал такию с Абд аль-Гани, и на красную блестящую лысину летели плевки.
22
Головной убор.