— А тебе что? — спросил Дымов.
— Надо, вот и спрашиваю!
— А зачем?
— Так я и буду кричать тебе через реку! Глотка-то у меня не луженая!
— Погляди на него! Невелика мышка, а зубок остер,— с интересом заключил Ерохин и, подойдя к реке, крикнул дурашливо: — А ты угадай сам!
Паренек покачал головой:
— Придумал! Угадаешь вас, голых-то, без всяких отличий!
Дымов и Ерохин весело захохотали.
— Партизаны,— вдруг заключил паренек.
Отбросив палку, он сел на песок и начал раздеваться.
Проворно скинув бродни 9 и засунув в них портянки, снял
штаны и полосатую рубаху из домотканого холста. Всю одежду, сложенную в узел, перевязал уздой и пристроил на загорбок, затем подошел к реке, потрогал ногой воду.
Дымов всполошился:
— Ты это, малец, куда?
— Не видишь, к вам...
— Да ты очумел? Куда лезешь?
— Ничего, выберусь!
— Эй, парень! — строже крикнул Дымов.-— Брось дурить! Жить надоело? Вот ноги сведет — и враз закрутит!
— Не так крутило, да ничего...
Парнишка смело вошел в реку, борясь ногами со стремниной, а когда с трудом забрел по пояс — грудью метнулся вперед. Буйная Катунь подхватила паренька и быстро понесла на стрежень. Не умея хорошо плавать, паренек метался, греб суматошно, как щенок, впервые оказавшийся на воде.
Партизаны бросились вдоль берега.
— Держи круче! Унесет!
— Греби сюда!
Ерохин уже собрался броситься в Катунь на помощь парнишке, как тот неожиданно резко повернул к берегу и через минуту, тяжело дыша, вылез на отмель. Бросая наземь мокрый узел, сказал устало:
— Фу, насилу отыскал вас!
— Да зачем ты? Что тебе надо?
Паренек вздрагивал от озноба. Он откинул со лба длинные светлые волосы, подстриженные в кружок, обтер ладонью бронзовую шею, грудь, на которой лежал привязанный на гарусинку медный крестик. Теперь он почему-то волновался, и серые глаза его были беспокойны.
— К вам я пришел,— ответил он.— Партизанить пришел*
Дымов слегка нахмурился.
— Ага... Ну а звать тебя как?
— Ларькой.
— Ларивон, выходит,— заключил Ерохин.
— Выходит, что так.
— А откуда?
— Из самой из Топольной. Белых там...
— Белых?! Много?
— Как мошкары.
Слегка избитое оспой, но приятное полное лицо Ларьки потемнело, и он зачем-то пощупал горло рукой.
— Они, контры, чего делают? Они привязали тятьку за Никодимова... пчеляк такой... привязали за его жеребца саврасого, необъезженного, за хвост, значит...
— Ну?
Ларька вдруг упал на мокрый узел; из груди его вырвался глухой стон:
—• И пустили...
II
Ларька сразу понравился партизанам. Греясь у костра, просушивая одежду, он торопливо и возбужденно, но очень обстоятельно рассказал о бесчинствах белогвардейцев в Топольной.
— Бери парня,— тихонько посоветовал Ерохин командиру.— Сгодится. Лишняя копейка карман не оттянет.
Командир был уже в полной походной форме — в летней поддевке, весь опутан ремнями, а на ремнях — богатые доспехи: тяжелый, похожий на сук маузер, казацкая сабля с посеребренным эфесом, тускло поблескивающий бинокль и рубчатая, словно потрескавшаяся от солнца, граната. Сутулый, сухощекий и весь черный, как ворон, он прохаживался под березами легкой, пружинистой походкой. «Лихой»,— с удовольствием и завистью отметил Ларька.
— Ложка у тебя есть? — вдруг опросил его Дымов.
— Нету,— спокойно ответил Ларька.— А что?
— Вот тебе раз! Как же ты пошел в отряд без ложки? А есть чем будешь?
— Было бы чего!
— Ловкий ты на язык,— веселея, заметил Дымов.— Это хорошо. Так вот, парень: назначаю тебя коноводом и вестбвйм. При мне. Оружия тебе, понятно, не будет, а коня даю.— Командир повернулся к костру: — Эй, Петрован! Подведи Карьку, что от Василия остался. Живо!
Подвели коня.
— Вот, получай! — Дымов хлопнул коня по холке.— Зверь, а не конь, скажу я тебе!
Ларька очень обрадовался, что ему дают коня. Но конь ему не понравился. Он был вообще-то не плохой: сытый, с мускулистой грудью, низенький, лохматый. Одно плохо: уши не торчали, а расслабленно висели, придавая ему вид нерасторопного, ленивого и равнодушного ко всему на свете. Между тем Дымов настойчиво хвалил коня.
— Сядешь на него — земля загудит!
— Видать его по ушам,— хмурясь, промолвил Ларька.— Будет, окаянный, считать каждую кочку, вот тогда навоюешь!
Под дружный хохот партизан он повел коня на ближайшую елань, сердито покрикивая:
— Ну, падай! Зверь лопоухий!
К вечеру Ларька уже освоился с порядками в отряде и стал чувствовать себя еще свободнее.
Партизаны поужинали заварухой и стали устраиваться на ночлег. Семен Дымов и Ларька задержались у костра.
Вершины гор, облитые багрянцем, светились в спокойном вечернем небе ярко, а в сумеречных падях все уже подчинялось законам ночи. Недалеко от костра, под обрывом, плескалась Катуиь — похоже было, что она осторожно ощупывает те места, по которым ей приходится прокладывать путь в темноте. Деревья вокруг костра казались толще и лохматей, чем были на самом деле, а трава, отдохнув после дневного зноя, выпрямлялась и дышала свежестью. Совсем близко какая-то птица сорвалась с дерева, захлопав крыльями о ветки, а потом долго устраивалась поодаль.
Привалясь спиной к березе, Семен Дымов задумчиво смотрел в огонь и поучал Ларьку:
— Народ у нас в отряде, брат, страшно отчаянный. Но ты на нас не смотри. Тебе чересчур отчаянным быть нельзя. Ухо востро держи. Заварится каша — ты скорей в сторону да где-нибудь за камень спрячься, а то в яму...
— Это я все и буду бегать, как заяц? — спросил Ларька.
— Не бегать, а мас-ки-ро-вать-ся называется.
— Название! Придумал же кто-то!
— Вот и видно тебя, что ты желторотый еще,— добродушно обругал Ларьку Дымов.— Это название давным-давно придумано. Еще генералами.
Бросая в чайник листья клубники, Ларька ответил упрямо:
— Вот они и пускай бегают да маскируются!
Дымов спрятал от Ларьки улыбку и, вытащив из сумки книжку, вырвал из нее листок, стал закуривать.
Ларька подсел рядом.
— Товарищ командир, дай и мне закурить.
— Или научился уже?
— Привыкать надо, чего уж...
— Вот это зря,— сказал Дымов, отрывая парнишке клочок бумаги.— Чересчур зря! С этих пор ты как прокоптишь нутро, знаешь? Будет в нем, как в печной трубе. А его небось метелкой не вычистишь, как трубу. На, да потри ее, мягче будет.
Разглядывая клочок бумаги, Ларька вдруг попросил:
— Товарищ командир, покажи книгу!
— Разбираешься? Это хорошо.
У огня Ларька открыл книгу и радостно воскликнул:
— Пушкин! Батюшки вы мои!
— Кто?—- переспросил Дымов.
— Пушкин! А ты не читал?
— Есть когда мне разной канителью заниматься. Да и как напечатана! Буквы-то — как пшено!
Порывисто прижав книгу к груди, Ларька бросился к Дымову и горячо попросил:
— Товарищ командир, дай почитать!
— Эге! Нашел дурака! Дай-ка сюда!
— Думаешь, зажилю?
— А то и нет?
— Вот крест на мне!
— Ну занозист ты!— с усмешкой отметил Дымов.— Что ж, бери... Но упреждаю: даю на время. Есть у меня еще книжонка, искурю ее — отберу. Так и знай.
Глаза у Ларьки блестели, и он торопливо прятал книгу за пазуху.
III
Ночью разведка донесла: белые выступили из Топольной вверх по Катуни. Семен Дымов понимал, что его отряд, маленький и плохо вооруженный, не сможет выдержать натиск сильного противника, и принял решение: растравляя белых внезапными налетами, затянуть их подальше в горы и где-нибудь в удобном месте разбить.
На рассвете партизанский отряд покинул стоянку у Катуни и с этого дня, не принимая решающего боя, постоянно накапливая силы, недели три бродил по Алтаю.
Ларьке нелегко было привыкать к тревожной походной жизни. Вскоре он похудел немного и стал казаться взрослее. Егс никогда не покидала уверенность. Лишь при воспоминании об отце его серые глаза теряли ровный и спокойный блеск.