Я очень волновался, когда месяц спустя после поступления в аэроклуб впервые стоял у доски. Отвечал долго – преподаватели знакомились с моими знаниями. Получил хорошую оценку и был бесконечно рад, что догнал группу и иду в ногу с ребятами.
11. Утрата
Мне хотелось поделиться своей радостью с Мацуем. Я давно уже не видел его.
Зашел в комитет комсомола, чтобы поговорить с ним. За столом на обычном месте Мацуя сидел член комитета.
– А где Мацуй?
– В больнице. Обострение туберкулезного процесса.
Только сейчас я понял, как тяжело болен наш секретарь.
Несмотря на уговоры товарищей, Мацуй никогда не обращал внимания на свое здоровье. У него была большая выдержка, огромная трудоспособность, та глубокая любовь к делу, которая дает силы. Осенью он простудился, перенес болезнь на ногах, и это, очевидно, дало обострение туберкулеза.
В воскресенье я отправился в больницу.
Медицинская сестра сказала:
– Проходите, только ненадолго. Он очень слаб. Сердится на нас, когда мы выпроваживаем его друзей, и я теперь уговариваюсь с посетителями: если войду в палату под каким-нибудь предлогом, значит, пора уходить. Уж извините, но вас, ребят, много к нему ходит. В приемный день столько набьется, что иногда совсем не пускаем.
Она провела меня в палату.
Мацуй лежал с закрытыми глазами. Дышал тяжело и часто. Его похудевшая, пожелтевшая рука бессильно свесилась с кровати, зажав газету.
На сердце стало так тяжело, что я готов был убежать.
– Может, лучше завтра зайти? – спросил я шепотом сестру.
Но Мацуй открыл глаза, повернул голову и увидел нас. Лицо его оживилось. Он приподнялся.
– А, пришел. Рад тебе, давно не виделись! Что нового? Руку тебе, Иван, не жму: обнаружены палочки Коха и двусторонний процесс. Надеюсь, в санатории поправлюсь. Я не мнителен, но дело мое, брат, плохо… Сядь вон там на стул и рассказывай об успехах. Как дела в аэроклубе?
Я стал рассказывать. Сестра взглянула на меня и вышла. Мацуй слушал, как всегда, внимательно. Ему было приятно, что я догнал группу, и он сказал: «Я ведь тебе говорил – трудностей бояться нельзя».
Он хотел что-то добавить, но вдруг закашлялся и долго не мог отдышаться.
Я замолчал.
– Не обращай внимания, рассказывай… Скверно, брат, болеть. Я думал – обойдется. Врачей и товарищей не слушал… Ну, а как газета?
– Сегодня вывесили. Ничего, острая, интересная вышла… Я как узнал, что ты здесь, все хотел до выходного зайти, но знаешь…
– Знаю, ребята говорили – даже в спортзал не каждый день ходит. А это – показатель!
Вошла сестра, взяла что-то со стола и молча вышла. Я встал:
– Извини, друг, мне пора.
Мацуй проговорил с досадой:
– Сестра хитрит и думает, что я не замечаю. – Он улыбнулся. – Только она появится – товарищи уходят. Сговор… Может, посидишь? Я не устал.
– Нет, право, спешу – дел очень много. Зайду завтра.
Он вздохнул:
– Ну, передай всем привет да спасибо, что не забываете… Так бы и пошел сейчас с тобой… Желаю успехов!
Мне хотелось сказать Мацую что-нибудь теплое, поблагодарить, подбодрить его, но я молчал. Только с порога крикнул:
– К твоему выздоровлению, Мацуй, постараюсь научиться летать!
Он улыбнулся и помахал мне рукой.
Прошло две недели. Поздно вечером, вернувшись из аэроклуба, я зашел в одну из аудиторий – надо было дорисовать заголовок стенгазеты. Рисуя, я по привычке что-то напевал. В аудиторию вошел Миша Вербицкий.
– Здравствуй, «профессор»! – весело приветствовал я его. – Что скажешь?
Он не ответил.
Я взглянул на Мишу – у него было странное выражение лица.
– Что с тобой?
– Давно тебя разыскиваю, Иван. Мацуй умер.
Кисть выпала у меня из руки.
– Я знал, тебе тяжело будет. Пойдем в комитет. Бюро постановило к завтрашнему утру выпустить страницу, посвященную его памяти.
…Много лет прошло с того вечера. Много замечательных людей – стойких большевиков – в тылу и на фронте помогли мне расти. Но когда я вспоминаю юность, передо мной всегда встает светлый образ Мацуя – моего первого комсомольского вожака, горячего патриота, простого, хорошего человека.
12. Первые наставники
У нас в селе дивчата уже давно, вероятно, пели веснянки, а я и не заметил, как прошел март. Деревья запушились, прилетели ласточки. Мне некогда, я поглощен учебой. Готовлюсь к экзаменам в аэроклубе. Там наступили последние дни теоретических занятий. Ребята учатся хорошо, но сложная авиационная техника некоторым дается с трудом. По-прежнему отстает Петраков – ленится. Часто во время занятий толкаю его локтем и шепчу:
– Петраков, не спи: опять придется догонять!
– Скучища! Скорее бы на самолет. Там уж я развернусь!
– Нет, не выйдет из тебя настоящий летчик, – донимает его Коломиец. – Настоящий летчик – это тот, кто не только практику, но и теорию хорошо знает.
Но увещания не помогают – Петраков упрям. Вечерами остаюсь и объясняю ему новый материал, повторяю старое.
Впереди всех идут Панченко, Коломиец, Кохан и еще несколько ребят. Не отстаю и я: занимаюсь упорно, с увлечением. Мне очень помогает запас знаний, полученных в техникуме, приобретенные там навыки в учебе.
Лекции в техникуме еще не кончились, но уже идут зачеты, а в мае начнутся экзамены.
На дворе совсем подсохло. В аэроклубе начались занятия по парашютизму. Наш инструктор высок, ловок. Движения у него точны, быстры – ни одного лишнего жеста. На его груди значок парашютиста с цифрой 100 – он сделал сто прыжков. Инструктор увлекательно рассказывает об истории парашютизма, учит, как нужно обращаться с парашютом.
Во дворе натягивается батут – сетка на резиновых амортизаторах.
В первый по-настоящему теплый день староста группы объявляет:
– Сегодня занятия по парашютизму будут проходить на воздухе.
Инструктор, ответив на наше приветствие, говорит:
– Сегодня начинаем подготовительную тренировку к прыжкам с парашютом. В сальто, кульбитах, подскоках будем тренировать вестибулярный аппарат. Я уже вам объяснил его роль. Напоминаю: он помещается в области внутреннего уха, позволяет соблюдать равновесие и определять правильное положение тела. А это для летчика и парашютиста крайне важно. Сетка пружинит и облегчает подскоки. Сейчас я проделаю ряд упражнений.
Он легким движением вскакивает на батут, показывает нам различные движения и потом говорит: «Делаю задний бланш». Инструктор высоко подпрыгивает, раскинув руки, ласточкой переворачивается в воздухе через спину и становится на ноги, легко балансируя на сетке. Затем он делает сальто, подскоки, кульбиты.
С того дня я целыми вечерами пропадал на батуте: хотелось научиться делать бланш так же красиво, как делал инструктор. Вначале не получалось. Приходил домой в синяках – иногда основательно ударялся о сетку.
Инструктор зорко следил за четкостью и правильностью наших движений.
– Помните, – часто повторял он, – во время прыжков самое важное – приземление. Учитесь поворачиваться по ветру, держать ноги вместе.
Он неутомимо, терпеливо работал с нами – с душой, как говорил Мацуй. Мы это чувствовали и любили его.
…В аэроклубе идут экзамены по теории авиации. Впереди самое интересное – выезд на аэродром. Нас после экзаменов разделят на летные группы и прикрепят инструкторов. Уже сейчас мы знакомимся с ними. Инструкторы заходят в классы, беседуют с нами. Мы уже знаем всех, кроме одного – Александра Сергеевича Калькова. Он в отпуску. Ждем его со дня на день. Говорят, это один из лучших инструкторов, умелый и опытный учитель, требовательный и придирчивый; бывает иногда грубоват и вспыльчив, но зато хорошо летает и отлично учит. Всем учлетам хочется попасть в его группу. Вероятно, еще и потому, что Кальков – бывший военный летчик.
И вот однажды, когда мы занимались в моторном классе, до нас донесся незнакомый раскатистый бас. В аудиторию вошел высокий, широкоплечий человек в крагах. Мы переглянулись и встали. На вид ему было лет за тридцать. В его внешности было что-то щеголеватое. Походка чуть-чуть вразвалку, нос орлиный, с горбинкой, взгляд проницательный и слегка насмешливый.