Через несколько минут все помещения снаряда наполнились гудением моторов. За стеной послышался шорох, верхние части колонн давления еле заметно продвинулись в отверстие потолка. Снаряд тронулся с места.
Вдруг Мареев громко крикнул:
— Стоп! Стоп!
![Победители недр. Изгнание владыки pic_10.png](https://litlife.club/books/236735/read/images/pic_10.png)
Брусков сейчас же выключил моторы и посмотрел на Мареева. Тот стоял, запрокинув голову, и рукой показывал на потолок.
— Что такое, Никита? — в один голос спросили Малевская и Брусков.
Мареев опустил голову и провёл рукой по лбу.
— Барабан не разворачивался, а фидер, я ясно видел, пополз вниз, в снаряд…
Несколько секунд Брусков и Малевская стояли неподвижно, не сводя глаз с Мареева.
— Ну, теперь сомнений больше нет, — произнёс наконец Брусков. — Фидера оборваны где-то там, наверху, и мы, так сказать, на мели…
— К сожалению, это верно.
В полном молчании они спустились в шаровую каюту. Малевская принялась приводить в порядок киноснимки, полученные за последние сутки. Володя открыл учебник и углубился в чтение. Брусков сидел возле него и, сняв с головы берет, сосредоточенно расправлял кисточку на нем. Мареев ходил по каюте, заложив руки за спину, напряжённо думая о чём-то.
— Как это могло случиться? — прервала Малевская общее молчание. — Ведь шланги с проводами на всём пути от поверхности находятся среди измельченной породы… Может быть, барабан заело и шланги из-за этого где-то оборвались?
— За барабаны я ручаюсь, — возразил Брусков.
— Вероятнее всего, — сказал Мареев, продолжая ходить по каюте, — колонны давления прижали к фидерам несколько маленьких, но острых обломков породы и перерезали их… А может быть, от краёв трещины отломились острые осколки, а колонны помогли им повредить фидера…
— Как ни болела, лишь бы умерла… — отозвался Брусков.
— Ну, не торопись хоронить. Мы ещё поборемся.
— Эту пословицу я применил к фидерам, а не к нам. Я и не думаю сдаваться… И вот моё предложение. Пока в наших аккумуляторах ещё сохранилась полная зарядка, используем их и вернёмся на поверхность. Выбросим всё лишнее, облегчим снаряд и поведём его по проложенной трассе наверх.
— Не годится, Михаил! — резко ответил Мареев, останавливаясь перед Брусковым. — Я принимаю лишь те предложения, которые дают возможность двигаться вниз!… Только вниз! Это во-первых. А во-вторых, как бы ты ни облегчал снаряд, тяжесть его останется огромной, и он сможет подниматься на поверхность не перпендикулярно, а только по наклонной плоскости, по гипотенузе. Это составит около семнадцати километров. Тут уж никакие аккумуляторы не помогут.
— Тогда я не знаю, что предложить…
— Да я тебя и не тороплю, — усмехнулся Мареев. — Ввиду исключительных обстоятельств моя канцелярия будет производить приём предложений круглые сутки. Так что можешь спокойно подумать…
Однако прошли сутки, другие, но никаких предложений не поступало. Жизнь в снаряде протекала по заведённому порядку. Взрослые члены экспедиции поочерёдно несли вахту, но она была пуста и бесцельна, её нечем было заполнить, и вахтенный бродил по помещениям снаряда, стараясь найти себе какое-нибудь занятие. Малевская после вахты принималась за киноснимки или составляла по поручению Мареева описание пути, пройденного снарядом. Но часто она неподвижно застывала со снимком в руках, устремив глаза куда-то вдаль, — было видно, что мозг её напряжённо, мучительно работает над чем-то важным, но неразрешимым. Она встряхивала кудрями и принималась за прерванную работу. Брусков чаще всего лежал в своём гамаке, иногда вдруг вскакивал, бросался к столу и, лихорадочно проделав какие-то вычисления, с досадой швырял карандаш и рвал бумагу. Мареев обычно ходил по шаровой каюте, заложив руки за спину, часто разговаривал с «поверхностью» — с членами Комитета, с Цейтлиным, с выдающимися учёными, инженерами, изобретателями, советовался с ними, рассматривал различные предложения, проекты и затем передавал их на заключение Брускова и Малевской. Это немного заполняло их время.
Все разговоры в снаряде были об одном и том же, о самом главном: как возобновить движение снаряда? Как вдохнуть в него жизнь? Как ликвидировать аварию, которая может стать для экспедиции смертельной?
Эти вопросы обсуждались десятки раз в течение суток. Ответа не было.
Глухое беспокойство охватывало страну — сначала узкий круг людей, близких к организации экспедиции, потом всё дальше и шире захватывая советскую общественность. Созывались экстренные заседания Правительственного комитета, экспертных комиссий.
Третьи и четвёртые сутки не принесли никаких перемен в положении снаряда. Часы протекали угнетающе однообразно. Незаметно росла и ширилась тревога. Молчание вставало стеной, за которой люди тщательно прятали друг от друга свои думы и беспокойство.
Занятия с Володей были единственным способом отвлечься от мучительных дум и возрастающей тревоги. Все члены экспедиции ждали их с нетерпением.
В этот день задолго до назначенного часа Малевская напомнила Володе:
— Что у нас сегодня? Гражданская война? Ты прочёл отрывок из «Железного потока»?
И Володя начал рассказ о восстании миллионов на необъятных российских просторах, о незабываемых походах, о борьбе за торжество социализма, за счастливую жизнь, о великих вождях революции.
Вдруг он заметил, что Малевская, совсем не слушая его, неподвижно сидит, устремив куда-то вдаль широко раскрытые, ничего не видящие глаза.
Володя замолчал. Ему стало почему-то не по себе.
— Не смотри так, Нина! — тихо сказал он. — Ты совсем не слушаешь меня…
— Где ты витаешь сейчас, Нина? — спросил Брусков, тоже заметив её задумчивость.
Малевская вздрогнула. Она медленно перевела глаза на Володю, Брускова и, слабо улыбнувшись, сказала:
— Ничего… Ничего особенного… Я просто вспомнила, как в прошлую зиму в это время я каталась на коньках… играла в хоккей… Гремел оркестр… горели огни… — Она встряхнула головой. — Ну, продолжай, Володя. Я буду слушать внимательно…
Мареев, остановившись поодаль, пристально смотрел на Малевскую и потом, покачав головой, возобновил своё хождение по каюте. Он долго ходил в глубокой задумчивости, иногда останавливаясь и по привычке потирая лоб, как он делал всегда в трудных обстоятельствах.
После обеда он присел возле Брускова, игравшего с Володей в шахматы.
— Ну, друзья мои, — сказал Мареев, — давайте обсудим одно предложение, которое я оставлял как последний резерв.
— Ты что-нибудь придумал, Никита? — спросила Малевская, появляясь из-за полога над своим гамаком.
— Дело вот в чём, — начал Мареев. — Разрыв фидера мог произойти лишь совсем близко от снаряда…
— Почему ты так думаешь? — спросила Малевская.
— Потому что при пробном движении снаряда на токе из аккумуляторов фидер потянулся вниз вслед за снарядом. Это значит, что его тяжести было недостаточно даже для того, чтобы повернуть легко вращающийся барабан…
— Гм… — с сомнением промычал Брусков, — а может быть, его тяжесть и, следовательно, его длина настолько велики, что небольшого усилия было достаточно, чтобы помочь ему опуститься с большой высоты?
— Может быть, и так, — согласился Мареев. — Но я хочу надеяться, что именно моё предположение правильно…
— Что же оно даст нам, если подтвердится? — спросила Малевская.
— Тогда есть лишь одно средство ликвидировать разрыв фидера и получить ток с поверхности. Средство, правда, рискованное, но оно даёт известные шансы на успех в том довольно безнадёжном положении, в котором мы находимся. Мы должны испробовать всё, что таит в себе хотя бы небольшую надежду на спасение.
— О чём ты говоришь, Никита? О каком средстве? — нетерпеливо спросил Брусков.
— О торпеде.
— О торпеде?! — вырвалось одновременно у Брускова и Малевской.
— А я всё время думал о ней! — восторженно закричал Володя. — Ну, честное пионерское! Я сразу подумал о ней!