Выглядел Йоси так отталкивающе, что Сюзанну Ван Дер Вельде было просто невозможно заподозрить в плотском влечении к нему. То была любовь.
Первый акт их драмы разворачивался на фоне пардеса и был напоён запахами цитрусовых и курятника. Затем Йоси сбежал из-под кибуцной опеки: «Э, да катитесь, падлы эти, со своим супом из дохлых кур, извращенцы левые, ишь, всю страну арабам отдать вздумали! Прежде поднимите свои ашкеназийские жопы! На чем сидите — на землях арабской деревни! Э, привязались, маньяки, на фиг вы мне сдались». Сюзанна подалась за ним в Тель-Авив. Она устроилась на работу архитектором в проектное бюро, он, не работая, часть ее зарплаты жертвовал на любимую футбольную команду.
До отсидки Коэн честно трудился в секторе арабского наркобизнеса, был связующим звеном между одной из яффских хамулл и рядовым потребителем, пока не произошла та самая авария, в которой погиб глава клана Мухаммед. После тяжелого ранения он прожил еще несколько дней, весь обвешанный капельницами, и, вообразив себя пророком Мухаммедом, призвал своих братьев вернуться на путь истинного ислама. Что они и сделали: все как один стали истово верующими. Семейный бизнес заглох, а Йоси оказался не у дел и попал в тюрьму.
Сюзанна сняла квартиру, оплатила любимому услуги стоматолога и после года упорных занятий прошла гиюр и завела в доме кошерную кухню. Есть эту ее стряпню Йоси отказался, он предпочитал хумус, который готовил неопрятный грузный иракец в забегаловке на углу. Напрасно тщилась Сюзанна, ставшая после перехода в иудаизм Саррой, разделить с ним эти трапезы — ее желудок, увы, противился каше из тертых бобов. Попытки соблюдать субботу и вовсе провалились — по субботам Йоси любил смотреть по телевизору футбольные матчи.
Семья Коэнов — пять братьев и старуха мать — прослышали о блондинке-чужачке. Братья, один — старьевщик в Яффо, специалист по скупке краденого, трое — совладельцы гаража и один профессор-окулист, — постоянно враждовали друг с другом, но перед лицом врага сплотились: все были против Сюзанны-Сарры (и окулист тоже). Не родня она коэнам! Напрасно волновались — речи о свадьбе не было.
Когда Сюзанна забеременела, Йоси требовал аборта, потом осыпал проклятиями ее живот, а перед родами исчез. Ребенок родился смуглым и рыжеволосым, ну прямо как царь Давид, которого «зарыжила» прабабка Руфь. Давидом его и назвали. Появился Йоси через два года, наверное, до него дошли слухи о том, что растет удачный сын, и подарил малышу игрушку-зайчика. Встреча с отцом потрясла Давида. У всех были папы, только у него — нет. А тут вдруг оказывается, что и у него есть — самый настоящий собственный папа Йоси. Первой осмысленной фразой ребенка была: «Я хочу всегда жить у папы». Коэн признал отцовство, и суд обязал его платить алименты.
Алименты он не заплатил ни разу — «нет денег, нигде не работаю», но нашел необходимую сумму, чтобы нанять адвоката и закрыть Сюзанне с сыном выезд из страны под предлогом того, что иностранка собирается выкрасть ребенка.
Почетный ректор архитектурного института и магистр масонской ложи господин Ван Дер Вельде приехал в амстердамский аэропорт встречать прилетавших на пасхальные каникулы дочь и внука, а встретил чемодан и детскую складную коляску. Сюзанну сняли с рейса в последние минуты перед вылетом. Объяснений никаких он не добился, дочь увел полицейский — вот и все. «Подождите минуточку, мы запросим израильские службы». Пожилой джентльмен вообразил скверную историю, связанную, конечно, с отцом своего внука, и в этом не ошибся. «Сюзанна арестована, ребенок… где же ребенок?» Кто-то подхватил оседающего господина, вызвали «скорую», и отец Сюзанны скончался в машине, не доехав до больницы. События совпали с праздником Песах. Сюзанна металась от одних запертых канцелярских дверей к другим, чтобы снять запрет на выезд.
Похороны откладывались дважды. Адвокат Йоси предложил ей съездить одной, мальчик останется у Коэнов, там за ним присмотрят. Она поступила опрометчиво — согласилась. Сына Сюзанна увидела только через полтора года. О Давиде она знала лишь, что он жив. Полиция в дело не вмешалась — все решит суд. Судебные заседания постоянно переносились, казалось, они для того только и собирались, чтобы назначить новое число. «Решение такого важного дела, как судьба ребенка, не терпит поспешности, гражданочка». Адвокат пошел навстречу клиентке и брал с нее полцены за отмененные заседания.
Как-то раз Сюзанна оказалась в переполненном судебном зале ожидания вместе с семьями пострадавших от теракта, родственниками подсудимых и телевизионными съемочными группами. Арабская хамулла привлекала внимание тележурналистов больше, чем пострадавшие: она охотней позировала и выглядела несравненно живописней. Грузная арабка, по всему — мать террориста, шумно набирала полные легкие воздуха и выдыхала его криком. Подле нее суетились несколько молодых стройных девушек, задрапированных в глухие халаты. Они плескали в лицо кричащей воду из пластиковых двухлитровых бутылок. Унять кричащую пыталась девочка-полицейская, но безуспешно.
Пол в зале быстро превратился в грязную лужу, и арабские мальчишки радостно резвились, били плашмя сандалиями по грязи, прыгали и дразнили съемочные камеры растопыренными рогаткой в форме буквы «V» пальцами. В переполненном зале на скамье напротив, крепко обнявшись, совершенно неподвижно сидела пожилая супружеская пара. Жена, ростом поменьше мужа, опоясала его крупное туловище руками, сцепив их сбоку наподобие пряжки, и прижалась щекой к мужниному животу. Мужчина обнимал жену за плечи. Незнакомая с сигаретой подошла вплотную к Сюзанне и скосила глаза в сторону скорбящих: «У них погибла дочь, старшая, мать говорит, она светилась радостью, как солнышко. Террорист, вы слышали, он научился изъясняться на иврите без акцента и обладает европейской внешностью, я видела, он похож на француза, ненавижу французов!» — «Почему?» — «Потому что они ни за что не хотят говорить по-английски! А вам не мешало бы тоже избавиться от акцента. Вы что, пострадавшая или проходите как свидетель?»
Сюзанна белкой в замкнутом колесе вертелась, не прекращая поисков: полиция, социальные службы, частные детективы, адвокаты, полиция… Когда в третий раз попала к одной и той же социальной работнице, один глаз которой смотрел на правое, другой на левое ухо несчастной подопечной так, что лицо Сюзанны находилось постоянно вне ее поля зрения, — не выдержала и, всегда сдержанная, суховатая и вежливая, разрыдалась и раскричалась не на шутку. Силы, время, деньги, много денег затянула в себя судебная воронка, прежде чем Сюзанна, выбившись из сил, постарев, заболев, потеряв работу, отыскала ребенка. Хорошо еще суд в конце концов разрешил ей видеться с сыном, «которого мать бросила с высокой температурой под дождем одного прямо на улице», а братья Коэны его чудом нашли, «потому что Бог, будь свято его имя, не оставил бедного мальчика тогда, когда родная мать его оставила, а сама уехала в Амстердам развлекаться. Там одни публичные дома и наркотики, у этих гоев. Так вот она… Какой отец умер? нам об этом ничего не известно. А даже если и умер, это что, детей надо бросать? У нас в семье такого не принято. Просим оставить Давида в приюте, чтобы он мог учить Тору. У матери все равно нет средств его растить — ее уволили из-за прогулов. К тому же она не соблюдает субботу — соседи слышали, как по субботам она включает телевизор. Где Йоси? Ну, вам ведь известно — он в тюрьме, где же еще».
Социальная работница на запрос суда охарактеризовала Сюзанну как истеричную, лицемерную, имея в виду, наверное, ее излишнюю вежливость, и очень агрессивную женщину.
С Йосефом Бар Меция Сюзанна познакомилась случайно. Бар Меция был районным ухажером и поэтом. Поэтом его считали старомодным, и чем больше он силился казаться современным, тем вернее это словечко прилипало к нему. Когда-то давно он получил приз за подборку стихов, но печатался мало и популярностью не пользовался. Признания он ждал всю жизнь, и оно случилось… в Албании. Местный классик, остро нуждавшийся в деньгах (Бар Меция отвалил ему крупную по албанским — скромную по израильским меркам — сумму), перевел его по подстрочнику, и книжица стихов стала событием в местной культурной жизни. Национальный албанский поэт придал стихам Йосефа космичность и трансцендентность, которых там отродясь не водилось. Йосеф с покорностью склонил голову и позволил надеть на себя лавровый венок. На творческом вечере в Тиране он расчувствовался и проболтался, что не успел получить заказанный для этого случая парик и так и приехал лысым. «И вот таким меня, оказывается, все равно любят в Албании». Сидящие в зале не привыкли к подобным вольностям. Одни решили, что перед ними отважный диссидент, борец за свободу слова, другие приняли его за клоуна.