— Вы получили эти пачки в мае, во время соревнований во Франции?
— Да, — глухо произнес Мельников, и это «да» прозвучало для него как приговор.
— Их передал Альфредо Родони?
— Нет, — устало сказал Мельников. — Карди. Родони сказался больным и не явился на назначенную встречу.
— Вот так-то лучше. А теперь расскажите все по порядку., И поподробнее, пожалуйста, нам спешить некуда.
— Родони я видел несколько раз — и на чемпионатах мира, и на прошлых Олимпийских играх. Несмотря на то, что мы, советские, были ему, человеку другого класса, абсолютно чуждые да еще фавориты, доставлявшие немало неприятностей, он относился к нам с особой симпатией. Думаю, потому еще, что вообще был общительным парнем. Почему бы ему таким не быть? Богат как Крез. Даже Карди, говоря о деньгах своего родственника, захлебывался от восторга и не мог скрыть черной зависти.
Когда ты на соревнованиях, с утра и до вечера с людьми молодыми, полными сил, и когда все-таки есть свободное время почесать языки, контакты устанавливаются легко и прочно. А если ты знаешь, что уже через несколько месяцев вновь встретишься — то ли на первенстве Европы, то ли на товарищеских состязаниях в какой-нибудь заморской стране, то, естественно, хочется, чтобы тебя окружали знакомые и по возможности симпатичные лица.
По-настоящему мы сблизились с Родони два года назад. Во Флоренции, во время матча четырех стран на Кубок Родони. Да, Альфредо учредил кубок своего имени и принимал как хозяин. Естественно, сам в соревнованиях не участвовал. Стреляли мы на стенде Флоренции. Вечером шатались по ее милым улицам, толкались на смешном Понто-Веккио, на гранитной набережной, прикидывая на глаз подъем воды во время знаменитого флорентийского наводнения.
Турнир был как турнир. Нового он ничего не принес — Мамлеев выиграл, Вишняк был вторым, а я умудрился выбраться на пятое место. Альфредо так радушно меня поздравлял, что я расчувствовался не в меру. Мы крепко выпили по этому поводу в каком-то маленьком полуподвальном кабачке, где было славное вино. В день отдыха Альфредо пригласил нашу команду к себе на ферму. От Флоренции километров шестьдесят. Среди холмов и виноградников стоял старый, шестнадцатого века, но модернизированный, со всеми удобствами дом.
Приглашая на ферму, Альфредо обещал сюрприз. И сюрприз был действительно королевский. Оказывается, в то воскресенье в Италии открывалась охота. И нас утром подняли рано и вручили по хорошему «меркелю». Родони разрешил стрелять фазанов сколько угодно. До этого Мамлеев на фазаньей охоте не бывал и к шумному взлету птиц не привык. Первое время нещадно пуделял, чем немало веселил Родони. Я же стрелял фазанов у нас на юге и двадцатью выстрелами взял восемнадцать штук. Девятнадцатого то ли легко ударил, то ли промазал, сказать трудно, фазан ушел за склон холма.
Мамлеев был страшно зол. Весь обед блюд на восемь молчал, а потом взял стакан с виски и ушел в качалку на террасу и там разговаривал с женой Родони, смазливой итальянской хохотушкой. Мы же с Альфредо прилично налегли на вино, затем перешли в кабинет, где не было ни одного не имеющего отношения к охоте предмета. Да, это была коллекция! Не чета моей. Альфредо показал новенькую десятизарядную «беретту» с хромированной шейкой. На вопрос: «Сколько же она стоит?» — небрежно бросил: «Что-то около шестисот тысяч лир».
Карди вертелся тут же, давал справки и переводил пояснения Родони. Альфредо много говорил о моем таланте, считая, что я незаслуженно нахожусь в тени. Как-то случилось, что я ему свою душу вывернул наизнанку. Ну, не знаю, что он из моих признаний, вынес, только одно уловил точно: завидую я Мамлееву. И такой мертвой хваткой мне в горло вцепился, что не помню, как довел до такого состояния, что я готов был немедленно проломить Сашке голову садовой лопатой.
И вспомнил ведь, гад, как я рассказывал о чужом патроне, об истории с Прокофьевым. Вдруг стал серьезным и сказал, что я могу на него рассчитывать в любой ситуации, если сделаю одно и для него и для меня жизненно важное дело. Сказал, что оба мы немолоды. Годы уходят, и держаться в экстраформе все труднее и труднее. И если мы сами себе не поможем, нам никто не поможет. Он предложил сделать заводским способом несколько «чужих» патронов и на самых ответственных соревнованиях подсунуть Мамлееву.
Я сначала воспринял его предложение как шутку. Но потом разговор принял серьезный оборот. Зол я был тогда на Мамлеева нещадно. Вино и успех на охоте — королем был признан — голову мне затуманили, и я согласился. Больше потому, что думал, ну, легкой травмой обернется затея, как для Прокофьева. И в голове не было, что может все так печально закончиться.
К разговору о «чужом» патроне в тот вечер больше не возвращались. Но во время соревнований во Франции, после того как Мамлеев засадил сто из ста в первой серии, Родони отвел меня в сторону и напомнил о старом договоре.
Тогда же во Флоренции он дал мне сто тысяч лир — дескать, разбогатеешь, вернешь, мне не к спеху. Денег у меня, чтобы долг отдать, не было, правда, он и не требовал, но чувствовал я себя гадко, будто продался ему. Потом прикинул, не будь Родони, я бы и сам сыграл с Сашкой такую шутку. Так что и грех на душу не давил. Договорились — перед отъездом я подойду к гостинице, где жил Карди, в половине седьмого. У Карди будут приготовлены две пачки. На двух пачках Родони сам настоял — вдруг один патрон куда-нибудь запропастится, другой на подстраховку останется. Альфредо клялся, что разницу в патронах даже специальная лаборатория установить не сможет.
Когда я пришел в назначенное время, встретил меня Карди, провел к себе в номер и передал патроны, сказав, что Альфредо занемог и был вынужден раньше уехать в Италию. Передавал привет. И помню, настоятельно твердил, если с первого раза будет достигнут нужный успех, вторую пачку целиком — на них специальные кресты поставлены — надо уничтожить. А мне жалко стало — все-таки «родони»! Да и не думал тогда о смысле «успеха»! Знал бы, в морду плюнул, на весь мир ославил! Да теперь что говорить — Сашку назад не вернешь.
Передал я патроны Мамлееву просто. Когда не хватало боеприпасов, я иногда у него одалживал. Появлялись — отдавал. Вот так Сашке крапленую пачку и всучил.
Так что умысла против жизни Мамлеева у меня никогда не было, и случилась смерть против моей воли, что и прошу внести в протокол, как самое чистосердечное и искреннее признание. Страшная получилась штука! Все бы отдал, чтобы назад отыграть.
А что теперь со мной будет?
Вечером, обработав стенограмму допроса, прежде чем уйти домой, Воронов вдруг вспомнил об интервью Мамлеева, которое готовил для печати Сергей Бочаров. Он позвонил ему на работу, но телефон молчал. Воронов набрал номер приемной главного редактора, и секретарша объяснила, что Бочаров сегодня дежурит «свежей головой» в типографии. Узнав, кто звонит, дала туда телефон. Бочарова на месте не оказалось, но его сразу же нашли, и Сергей встревоженным голосом спросил:
— Случилось непредвиденное?
— Почти, Сергей Абрамович. Во-первых, Мельников арестован.
— Знаю. Вся Москва уже знает.
— Возможно. Во-вторых, хотел вам сказать, чтобы вы не печатали интервью Мамлеева.
— Это невозможно. Оно стоит в номере. Я только что вычитал его в полосе.
— Очень жаль, но придется снять.
— Почему? Ведь там не упоминается даже имени Мельникова.
— Зато оно посвящено Родони.
— Он-то не имеет никакого отношения к убийству...
— Как раз наоборот. Он имеет самое непосредственное отношение.
— Вы хотите сказать...
— Я больше ничего не хочу сейчас объяснять, Сергей Абрамович. Прошу настоятельно снять интервью из номера. Если это трудно сделать вам самому, я готов позвонить главному редактору.
— Нетрудно. Хотя будет скандал. Но я кое-что начинаю понимать. Или, по крайней мере, догадываться.