Иван Трофимович стянул с головы берет, тыльной стороной ладони вытер пот со лба и попросил у Игоря закурить.
— Самое муторное место на реке. Довелось мне три года назад здесь на мели куковать. С неделю мытарились, пока на чистую воду выбрались… Теперь спокойнее пойдем. Может, еще к сроку и домой поспеем…
И тут произошло неожиданное. Сначала Ивашин ничего не понял в необычной тишине, свалившейся на буксир. Услышал шелест дождя на крыше рубки, свист ветра в такелаже, хлюпанье слабо закрепленного фала.
Потом сообразил, что не стучит мотор.
— Максимыч, что там у тебя! — крикнул капитан и торопливо вывернул руль так, что течение стало прибивать буксир к берегу.
— Что стряслось?
Дизель отчаянно взревел, оглушительно выстрелил кольцами синего дыма и снова замолчал.
В рубке было слышно, как внизу лязгает что-то металлическое и неразборчиво ругается механик.
— На винт намотали, не иначе, — упавшим голосом сказал Иван Трофимович и швырнул в окно недокуренную сигарету.
Зорко всматриваясь в приближающийся берег, капитан расчетливо и точно перебирал штурвал, целясь к матерому карагачу, высившемуся на кромке глинистого, в узких промоинах трехметрового откоса.
— Василий, чалку готовь!
Матрос сбил с головы островерхий капюшон и повернулся к рубке белым, испуганным лицом.
— Да поворачивайся же ты, гладкий черт! Приставать будем… Вон, к карагачу примеряйся!
Василий махом скинул неуклюжий дождевик, ухватил трос и застыл на носу, приготовившись к прыжку.
— Вот так, ладно… С кручи не сорвись!
— Не сорвусь, кэп… За меня не беспокойся! — с веселым азартом откликнулся матрос.
Едва буксир коснулся берега, Василий стремительным прыжком оказался на откосе и мгновенно закрепил трос за карагач.
Течение тут же прижало буксир и прорези к глинистому увалу.
— Приехали! — сердито сказал Усик и снова попросил у Игоря сигарету. — Прикатили, значит… Хорошо зацепиться успели, а то вынесло бы на Огневку — и беда была. За милую душу могли буксир гробануть и сами концы отдать. На воде живем, не знаешь где, где найдешь, где потеряешь… Василий-то, прямо олимпийский чемпион по прыжкам!
Потом собрались на корме, промокшие и злые, и ежась на ветру, стали соображает, что делать дальше.
Клокотал вода, била прорези, заплескивала на обрыв, подмывая глину. Рыжие клинья ее с глухим уханьем сваливались с кручи. Вода на мгновение мутнела, жадно заглатывала добычу и снова принималась наскакивать на вековую преграду берега.
Перегнувшись через борт, Усик минут десять шарил багром под кормой.
— Так и есть, намотали, — хмуро сказал он. — Развели в реке настоящую помойку, валим что попадет, а потом сами же и чухаемся… Верно говорят, что не плюй в колодец… В воду теперь надо лезть!
Седоусый Максимыч стеснительно засопел и отвернулся. Рыжеватый, узкогрудый помощник капитана откашлялся в кулак и собрался было уже шагнуть к борту, но Иван Трофимович остановил его.
— Ты, Андрей, в эту кашу не суйся. Будешь потом со своим радикулитом половину сезона бюллетенить.
Игорь был уверен, что как и полчаса назад, когда требовалось сделать рискованный прыжок с буксира на скользкую от дождя глинистую кручу, Бабичев сдернет опрятную на молниях куртку и решительно выйдет вперед. Но матрос смотрел куда-то в сторону и присвистывал сквозь губы, словно случившееся его совершенно не касалось.
— У Василия, значит сессия на носу…
— Сессия, кэп. Воспаление легких схватить не имею права. И по охране труда не положено.
— Водолазов, что ли, дожидаться будем? Пока приедут, все наши производители будут вверх брюхом плавать.
— Давайте я нырну!
— Нет уж, — решительно воспротивился Усик предложению Игоря. — Не хватало гостя в воду сунуть. По всей реке смех пойдет…
Иван Трофимович расстегнул тесный в плечах, заношенный китель, скинул кирзачи и стянул через голову тельняшку. Тело капитана оказалось неожиданно белым, словно слепленным из тугого пшеничного теста. Заветренная до черноты голова и такие же кисти рук были чужие на этой белизне, будто отрезанными где-то и приклеенными к туловищу.
Иван Трофимович пристегнул к запястью ремешок финки, прошлепал босыми широкими ступнями по настилу палубы и, зябко прислонившись тощим животом к железному обводу кормы, медленно стал сползать в реку.
Весенний паводок нес с верховьев талое снеговое половодье. Солнце не успевало прогревать его, и вода в реке была обжигающе холодна. Едва ноги Ивана Трофимовича коснулись воды, тело его взялось на плечах и на груди знобкими пупырышками, кожа посинела и щетина на капитанском подбородке показалась Игорю много гуще. В глазах Усика, поднятых к мутному небу, сеющему нескончаемый дождь, он увидел острое желание выбраться обратно.
— Водичка, мать ее за ногу! — клацая зубами, жалобно сказал Иван Трофимович, шумно вздохнул и с головой ушел в реку.
Остальные четверо свесились через борт, ожидая, когда капитан снова окажется на поверхности.
Сердце забухало в груди Игоря, словно ему вдруг стало тесно. Он, торопясь, отсчитывал секунды. Насчитал уже порядочно, а Иван Трофимович так и не показывался. Холодок подползающего испуга стал разливаться в пальцах невольной дрожью.
В это мгновение, разорвав беспокойно ворочающуюся за кормой воду, показалась лысоватая голова. Желто-белая, как вымытая кость, с темными прядями жидких волос, прилипших к вискам. Иван Трофимович жадно глотнул воздух. На палубу полетел скользкий обрывок сети, и голова снова ушла под воду.
Так продолжалось пятнадцать немыслимо долгих минут, заставивших то неуютно поеживаться от страха, то облегченно вздыхать.
— Чего там кэп ковыряется? — услышал Игорь голос Бабичева. — Дело ведь пустяковое. Чиркнул бы финарем пару раз как следует — и порядок. А он целую обедню развел.
Ивашин сжал челюсти и удержался от комментария.
За него высказался Максимыч.
— Заткни хлебальник! Ряха светится, как у бугая, а сам небось в эту обедню не сунулся.
— Мое дело палубное, дед. Чалку кидать, за буксиром следить. В остальном пусть разбираются те, кому положено. Не я же сеть на винт изловил.
— Еще и теории разводит! — снова вскипел механик. — Паразит ты, Васька! Культурный паразит. Из нынешней породы.
— Паразиты, дед, те, кто на шее у других сидят, а я собственными руками хлеб зарабатываю. Так что прошу без оскорблений!
Максимыч плюнул на палубу и отошел подальше от Бабичева. Матрос усмехнулся и недоуменно пожал плечами. Взять, мол, с механика нечего. Остарел дед, соображает лишь крутить до отупения гайки на дизеле, а в остальном не имеет никакого понятия.
Когда винт был освобожден, мы отвели Ивана Трофимовича в кубрик и щедро ливанули солярку в чугунную печь. У капитана были поседевшие от лютого озноба глаза, полоска закоченевших губ, белые, как бумага, ногти и маслянистые подтеки нефти на лице. Он, казалось, усох телом, утратил подвижность, сжался в клубок и не имеет сил расправить окоченевшие мышцы. Помощник с кряканьем растирал его шерстяной рукавицей. Усик тихо постанывал, тянул к печке руки, обжигающе хлебал из кружки крутой кипяток и дрожал.
— Вода прямо ледяная. Кукарекать нам здесь теперь, орелики. Ко всему прочему топляк под винт сунулся. Одна лопасть начисто срезана, а вторая погнута.
— То-то на Огневке ход был слабый, — откликнулся механик. — Я на полную железку прижал, а ты, Иван Трофимович, просишь еще добавить… Винт сменить недолго. Вот если втулка разболталась…
— Да уж, наверное, не уцелела твоя втулка, Максимыч, — невесело добавил капитан, к которому возвращалась возможность осмысленно воспринимать окружающее. — Придется к доку буксироваться. Там поднимем корму и починимся.
— Опять скажут, что литья нет, — вздохнул помощник, нагревая у печки шерстяную рукавицу. — Поворачивайся, Иван Трофимович, опять левым боком… Одна ругань в этом доке.
— Не говори, — вступился механик за неведомый Ивашину док. — Ругани, конечно, много, а где бы буксиры не ремонтировались, все равно в док приходят доделываться. Там один Павел Терентьевич Саламатин сто сот стоит. Доводку сделает так, что любо-дорого. Ему бы еще литья вдосталь.