В Таллине любят и умеют организовывать и направлять ваши желания. Зайдете в чайный домик, на которых все помешались сейчас, вам сразу предложат продегустировать чай и заодно погадают. Микроскопическую пиалушку вас попросят выпить в три глотка. Какой из них окажется больше, такой, значит, вы человек: ума, чувства или действия. Уйти без покупки вам будет уже как-то неловко. А в баню захочется — знайте, что на последнем этаже отеля «Олимпия» находится застекленная сауна с видом на город и залив с птичьего полета. В Таллине можно прожить без приключений, но уехать без неожиданного приобретения просто немыслимо. Это может быть стильная вязаная вещь с развалов у крепостной стены — из шерсти или льна с хлопком. Кто-то позарится на витражную поделку или офорт (Таллин еще не так давно славился своими графиками, многие из которых сегодня остались без мастерских). Самые скупые не устоят перед открытками с видами Старого города, которыми здесь на каждом углу торгует молодежь женского пола.
Но раздается над городом бой башенных часов, призывающий выйти на Ратушную площадь, опоясанную по периметру десятком ресторанов с террасами. Есть среди них и русская «Тройка». Но я советовал бы лучше поискать место за зданием ратуши в «Olde Hansa» — со староталлинской кухней, ряжеными официантами и пряной дичью в горшочках (по медвежатину включительно). Вообще подобные заведения имеются в Таллине на любой вкус, цена горячих блюд — от 5 до 20 евро. Рестораны «Эгоист» и «Глория» погрузят вас в атмосферу межвоенной Европы. Традиционные эстонские блюда предложат в «Peppersack» — «Мешке перца». На пороге модного паба «Скотленд-Ярд» вас поприветствует лондонский «томми» в каске. Панели темного дерева, огромный аквариум, антураж XIX века, но в заведении пустовато — не завезли «Гиннесс».
— Если «Гиннесса» нет в «Скотленд-Ярде», то бесполезно искать его в других местах, — уверяет бармен.
Кто не владеет русским языком, а также эстонским, английским, немецким, финским, — короче, кто не полиглот, — тот рискует потерять клиента. Так экономика корректирует политику.
Любопытно, что на Ратушной площади цены у торговцев всяким рукоделием даже ниже, чем в других местах. Кузнечное вороненое железо, смешные валяные шапки с рожками, неправильной формы миски из полированных корневищ деревьев. Чувствуется скандинавский дизайн (что заметно даже по ассортименту Центрального универмага у отеля «Виру» — домохозяйкам стоило бы туда заглянуть). Я еще с первого дня облюбовал пахучую можжевеловую шкатулку из срезов веток — будто из игрушечных пеньков с концентрическими узорами. Накануне отъезда купил ее. Бижутерия жены пахнет теперь одуренно — старым Таллином. И еще почему-то взморьем.
Централ-парк
Наступил долгожданный сороковой день поездки, день возвращения от антиподов из другого полушария. US / SU — что-то все же в этом было и все еще оставалось, теперь уже как US и RUS. Впрочем, не хотелось торопиться с выводами. Я чувствовал себя отяжелевшей губкой, вобравшей в себя столько чужого опыта, сколько способна вместить. Будет еще время отжать все это: лесистую Пенсильванию, лысый Огайо, падающую Ниагару, вертикальный Чикаго и осенний Манхэттен.
Несмотря на начало ноября, погода зависла здесь в зазоре между «бабьим летом» и «золотой осенью», которую американцы зовут «индейской» — вероятно, оттого, что все растущее из земли становится на время краснокожим. Перепад температур меня ждал в ближайшие сутки градусов в тридцать. Поэтому, позавтракав в номере, я влез в недавно купленные тяжеленные «говнодавы», надел всепогодную куртку, в наплечную сумку сунул, кроме ноутбука, фотоаппарата и фляжки, теплый свитер, подаренный бывшими соотечественниками. Затем снес в гостиничную камеру хранения два чемодана, рассчитался с портье за свои телефонные звонки и вышел в последний раз прогуляться по городу.
Отель, в котором я прожил пять дней, находился на углу 76-й улицы и Бродвея, исхоженного и изъезженного мной в длину, будто палуба авианосца, зовущегося Манхэттен. Только ноги могут дать представление о действительной протяженности этого скального острова в междуречье Гудзона, который на карте выглядит небольшим, а с самолета игрушечным. Я успел полюбить эту единственную диагональную, всегда тенистую и расслабленную улицу, в щелях которой неожиданно застряло так много неба, облаков и солнечного света, словно в окаменевшем великанском хвойном лесу без подроста, — главную артерию города, который никогда не спит. Пресытившись поездками и встречами, последние часы перед полетом я решил провести в Централ-парке. Моя 76-я выводила прямо к нему через несколько кварталов.
Сладкое ничегонеделание перед последним рывком придавало остроту прощанию с Америкой. Американцы не раз добивались от меня отчета о впечатлении от запоздалой первой встречи с их страной. Было в этом что-то подростковое. Может быть, спокойный изучающий взгляд, неожиданный в иностранце, их интриговал.
— Впечатление от какой из Америк? — отвечал я обычно. — Я насчитал их уже с полдюжины, но, думаю, их намного больше.
Мои прежние представления об Америке и американцах не претерпели существенных изменений, но очень важно было их проверить — осадить на базу личного опыта, потому что нигде так много и досконально не знают обо всем на свете, как сидя безвылазно в Череповце или Огайо (и столица этого штата, с университетом вдвое больше Московского, кажется, лучшее место на свете, чтобы повеситься). Неожиданным оказалось заочное уважение, которое я успел почувствовать, к России и русским — причем не важно, была то симпатия, антипатия или подчеркнутое безразличие. Америку населяют сегодня уже не те люди, что ее строили, но то же можно сказать и о России. Эх, Америка, все четыре колеса! Наличие внутреннего простора, мальчишеская мегаломания, отсутствие нелепого стремления к совершенству, — дает молоко, вертится, и ладно! — в американцах привлекали меня именно те черты, которые людьми малодушными порицаются.
Я шагал уже по последнему кварталу перед Централ-парком, вертя головой и приостанавливаясь. Смыкающиеся кроны старых деревьев над тротуаром, стильные фасады конца XIX века, крошечные палисадники казались перенесенными откуда-то из Центральной Европы. Иллюзию нарушали только приямки, с ведущими вниз ступеньками, перед подъездами домов да американский почтальон в форме, катящий перед собой трехколесную тележку с переметными сумками, похожую издали на беременную козу. К бровке приткнулся фургон с подъемником, и рабочие в спецовках не спеша принялись загружать через открытое окно в одну из квартир какую-то мебель, пружинные матрасы. Жаль было расставаться с этой малолюдной тихой улицей, но меня уже призывно манил Централ-парк, оказавшийся огромным, как весь Манхэттен в моем представлении — до того, как я его измерил.
Перейдя дорогу, я присел на скамейку, спиной к парку, выкурить сигарету и передохнуть, потому что тело — от воспаленных коленных суставов до бунтующих почек — постанывало и скулило уже которую неделю: «Забери ты меня из этой твоей Америки, увези, домой хочу!..» Мои ступни сквозь толстые подошвы ощущали дрожь земли от проносящихся под мостовой, с юга на север и обратно, поездов нью-йоркской подземки. Что Манхэттен никакой не остров, а Левиафан, выброшенный на мелководье, прорезанный шахтами во всех направлениях и нашпигованный коммуникациями (какой грунт не разъехался бы под весом такого количества воткнутых в него башен?!), я догадался на его южной оконечности, в носовой части, куда меня отвезли встречать закат, — такой нью-йоркский ритуал. Отвезли и бросили — мой приятель больше часа кружил по всей округе, не находя свободного места для парковки. Обычное дело в Нью-Йорке. Пройдя через сквер, я вышел на набережную к причалу. Солнце уже садилось, и большинство скамеек и парапетов было занято созерцателями, местными и приезжими. Подходили и отчаливали речные трамваи, чертили палевое небо самолеты, далекий противоположный берег был застроен так же густо, как этот, но то был уже Нью-Джерси. Крохотная статуя Свободы посреди воды, чуть не на горизонте, походила на фишку, которую и пальцами не возьмешь. Но сюда, к южной оконечности Манхэттена, докатывалось могучее дыхание океана, и в такт ему скрежетал гулкий сварной понтон, насаженный петлями на вбитые в дно реки трубы, обреченный постанывать и порыкивать, как цепной пес, сторожащий добро хозяина. Это утробное ворчание и плеск океанской волны оживляли маринистский пейзаж, свидетельствуя, что Манхэттен — город-корабль на приколе, приросший кормой к черному Бронксу, удерживаемый с бортов перекинутыми мостами и прорытыми подводными тоннелями, сотнями пирсов под ребра, а за кольцо в носу — якорными цепями, город-Гулливер в путах лилипутов. В двух кварталах отсюда еще недавно высились симметричные надстройки Всемирного Торгового Центра, словно песчаные башни на пляже, смытые набежавшей волной. Надменные чикагцы говорят, что этого не случилось бы, будь у них внутри стальные «скелетоны», как в Чикаго, на родине небоскребов — на берегу одного из Великих американских озер. Но одно дело жить на берегу озера, пусть даже великого, и другое — в зоне океанского прибоя. Вот и Централ-парк — какой это, к черту, парк, длиной четырнадцать километров?! По периметру он окружен сомкнутым строем высоток, глядящих на него, как стадо исполинов мелового периода на детскую площадку во дворе.