Брут был энергичен, эмоционален и действовал на окружающих подавляюще. Его родственные связи достаточно запутанны. Какие бы симпатии он ни выражал по отношению к Цезарю, не следует забывать, что его жена, первым мужем которой был Бальб, происходила из двух семейств, где о Цезаре в течение многих лет говорилось с исключительной злобой. Возможно, именно Порция, спекулируя на том, 4что давнишний роман Цезаря с матерью Брута был позором для семьи, способствовала резкой перемене мнения мужа о диктаторе. Но на самом деле существовала и другая веская причина, заставившая Брута отвернуться от диктатора; и теперь её эксплуатировал Кассий, который (хотя Цезарь продвигал Брута через его голову) видел в нём лидера будущего заговора. Брут был охвачен навязчивой идеей, которая касалась его предков. В среде римской знати это было обычным явлением, но среди предков Брута особо почитались две легендарные фигуры — Луций Юний Брут и Сервилий Ахала. Один из них, согласно преданию, изгнал тирана Тарквиния, а другой вскоре после этого убил Спурия Маэлия, который метил в тираны. Получив официальное назначение на Римский монетный двор, Брут дал распоряжение чеканить портреты обоих этих героев на монетах. В течение долгого времени многие молодые римские аристократы воспитывались в том духе, что убийство тиранов — их священная обязанность. Что же касается Брута, то и его родословная, и характер, и образование (он всерьёз изучал греческую историю, которая изобиловала преданиями о прославленных убийцах тиранов) — всё это, вместе взятое, привело к тому, что он стал считать убийство тирана своим долгом. По преданию, даже основатель Рима Ромул был приговорён сенаторами к смерти за тиранию. И вот теперь Цезаря называли вторым Ромулом или вторым Тарквинием, и, конечно, благородная идея убийства тирана нашла бы поддержку. Кассий упорно внушал эту идею Бруту, и его расчёты оправдались. Брут не только вступил в заговор — он стал его знаменем и одним из руководителей.
Под руководством Кассия и Брута недовольные существующей ситуацией сенаторы, собиравшиеся, чтобы обсудить свои возможные действия, быстро объединились в единый круг из 60 заговорщиков. Мы знаем имена 20 участников заговора. Девятеро из них ранее сражались на стороне Помпея. Двести лет спустя непреклонный римский император, читая историю заговора, заметил, что именно политика милосердия привела к фатальным результатам. Но зато семеро других в течение всей гражданской войны демонстрировали верность Цезарю, а четверо из этих семерых были его лейтенантами в Галлии. Некоторые из них имели основания для недовольства. Требоний чувствовал свою вину за испанский поход, хотя теперь он и должен был получить прибыльную провинцию в Азии. Базилий был раздражён, потому что ему не позволили стать правителем, хотя он и получил большую сумму денег в качестве компенсации. Тиллия Кимбера Цезарь назначил правителем Вифинии, но тот, возможно, был обижен за изгнание своего брата. Братья Каски оба вошли в заговор; один из них, Публий, был обедневшим сторонником Кассия.
Но часто трудно обнаружить какой-либо личный мотив или причину для недовольства. Например, дальний родственник Брута, Децим Юний Брут Альбин, стал одним из главных заговорщиков, несмотря на то что долго и успешно служил Цезарю. Он был указан в завещании диктатора в качестве наследника имущества, очищенного от долгов и отказов, а в тот момент назначен на должность правителя Цизальпинской Галлии с тем, чтобы впоследствии стать консулом на двухлетний срок. И всё же этот человек готов был рискнуть всеми этими великолепными перспективами, приняв участие в заговоре. Возможно, он находился под влиянием семейства Клодия Марцелла, который несколькими годами ранее возглавлял движение плебса против Цезаря, но был впоследствии прощён. Или он надеялся на большую долю в завещании диктатора? Более вероятно, однако, что он руководствовался исключительно своим неприятием вызывавшей его отвращение природы тиранической власти Цезаря. Старая республиканская система, при всех её едва ли менее нелепых недостатках, всё ещё казалась намного лучшей альтернативой. Для личности, подобной Дециму, продвижение по службе не имело никакой ценности, если оно зависело от прихотей одного человека. Как писал Уильям Блейк:
Данте совсем по-другому рассматривал эту проблему. Видя в Цезаре предшественника восхищавшей его Германской, или Священной Римской, империи, он помещает Брута и Кассия в ад вместе с Иудой Искариотом. Как бы то ни было, заговорщики совершенно неверно оценили возможные последствия своих действий, полагая, что, едва дело будет сделано, Республика автоматически восстановится, причём в своей изначальной классической форме. Фактически знать в течение последних десятилетий теряла бразды правления, и теперь этот процесс был уже необратим. Брут и Кассий были разбиты в сражении при Филиппах в 42 году до н. э. вторым триумвиратом, в который входили Антоний, Лепид и Октавиан. Лепид был вынужден уйти в отставку в 36 году до н. э., а в 31 году до н. э. при Акции Антоний и Клеопатра были побеждены Октавианом, который тремя годами позже принял имя Август.
Каким же просчётом было предположение, что убийство Цезаря будет эффективно, если его сторонники, например Антоний, останутся в живых! Идея убийства Антония была отклонена самим Брутом — простой акт устранения тирана не должен быть запятнан. Позже Цицерон, приветствуя убийство человека, которому ещё недавно льстил, глубоко сожалел о решении сохранить жизнь Антонию. Но самого Цицерона не посвятили в тайну заговора, поскольку он не был силён в принятии решений, зато слишком хорошо и много говорил. Фактически годом позже за свою болтливость он поплатится жизнью по приказу Антония или его жены Фульвии, которая раньше была замужем за врагом Цицерона Клодием.
![Юлий Цезарь. Жрец Юпитера _14.png](https://litlife.club/books/234959/read/images/_14.png)
Цезарь, со своей стороны, прекрасно знал, что у людей есть повод ненавидеть его; он сказал об этом, когда заставил Цицерона дожидаться встречи с ним. Он также осознавал ту опасность, которая могла исходить от правителей римских провинций, располагавших собственными армиями, поскольку он ограничил сроки их полномочий в соответствии с законом. Но маловероятно, что Цезарь осознавал, в какой степени его усиливающаяся автократия стала ненавистна римлянам. Он не понял, что талант агитатора, который и раньше не всегда выручал его, когда речь шла о знати, уже покинул его. Возможно, Цезарь также вообразил, что никто не посмеет покуситься на его жизнь, поскольку всем очевидно, в какой хаос ввергнет страну его смерть. Он даже обходился без своей испанской стражи, и напрасно Гирций и другие рекомендовали ему возродить её. Вместо этого Цезарь разработал систему безопасности, базирующуюся скорее на психологических, нежели на физических мерах. Он планировал, что все римские граждане должны будут приносить ему клятву личной верности, такую же, возможно, какую приносили клиенты своим патронам. Патрон считался отцом своего клиента; и не случайно в это время Цезарь был провозглашён «отцом отечества», что при всём недостатке конституционных оснований, как оценил Август впоследствии, имело огромное значение в рамках социального контекста Древнего Рима. Клиенты должны защитить своего патрона, поскольку обязанность сына — защитить своего отца. Уже не оставалось времени, чтобы каждый гражданин смог присягнуть на верность Цезарю, но сенаторам это было предписано.
Тем фактом, что сенаторы принесли клятву на верность диктатору и тем самым становились по отношению к нему клиентами, можно объяснять любопытный инцидент, который произошёл в конце января или в начале февраля 44 года до н. э. Сенат, пресмыкающийся перед Цезарем, большинством голосов решил выказать ему дань уважения. Цезарь работал над своими планами для форума перед храмом Венеры, и, когда прибыли сенаторы, он даже не встал, чтобы поприветствовать их. Это вызвало удивление и поток резких критических замечаний. Друзья Цезаря объясняли этот факт его слабым здоровьем. Возможно, это был заранее продуманный акт, но он не сработал. Или Цезарь решил показать всем, что он патрон, принимающий своих клиентов, что было своеобразным эмоциональным основанием, на котором предстояло базироваться будущей монархии. В качестве клиента каждый сенатор становился, причём не только метафорически, телохранителем Цезаря. Кроме того, формально он обладал неприкосновенностью пожизненного трибуна. Весьма очевидно, что эти меры, чисто теоретически, были неадекватными мерами предосторожности. Но аристократическая гордость Цезаря и его беспечность не давали ему всерьёз позаботиться о своей безопасности. Без сомнения, он предвидел возможность убийства и относился к ней со смесью фатализма и презрения.