В начале лета 45 года до н. э. Цицерон сформулировал идею подачи меморандума, в котором указывалось бы, как под руководством Цезаря можно восстановить Республику. Но Бальб и Оппий советовали ему не включать в этот документ каких бы то ни было рекомендаций, которые не совпадали бы с фактическими намерениями диктатора. Они также выражали беспокойство по поводу того, что проект слишком походил на протест против деспотизма, и серьёзные опасения, что деспотизм только усилится, если Цезарь не достигнет конституционного урегулирования перед отъездом на следующую военную кампанию. В результате Цицерон вообще отказался от своей идеи. «Вовсе не постыдность темы мешает мне, — писал он Аттику, — хотя и это имеет место. Но я не могу придумать, о чём можно было бы написать».
Тем временем Цезарь проявлял свою обычную любезность. Он просил Гирция и Долабеллу собрать для него все остроты Цицерона. При этом Цезарь преследовал двойную цель: он получал возможность дать свою оценку и следить за тем, чтобы колючий язык оратора не завёл его слишком далеко, поскольку отношение Цицерона к Цезарю вновь быстро ухудшалось. Глубоко подавленный отменой республиканского правления и подкошенный смертью любимой дочери, он написал Аттику: «Для пользы небес отбросим лесть, и будем по крайней мере наполовину свободными».
Брут высказал мнение, что Цезарь меняется в лучшую сторону, но Цицерон считал его оптимизм смехотворным, хотя он и был тронут дружеским письмом Цезаря с выражением соболезнований. И всё же деятельность, в которую он погрузился, сражаясь с несчастьем, имела неоценимую важность для мира, поскольку именно в то время он писал свои трактаты, давшие латинской мысли целостную систему моральных ценностей и способствующие превращению этого периода отмирания республиканских традиций в эру бурного расцвета литературы.
Именно на этой почве, когда не находилось других точек соприкосновения, Цицерон и Цезарь могли с удовольствием общаться, испытывая обоюдное уважение и интерес. Благодаря перу Цицерона перед нами предстаёт удивительная и уникальная картина визита диктатора в Путеоли в декабре 45 года до н. э.
«Великий гость грядёт, прочь сожаления! Всё действительно прошло очень приятно. Однако когда он добрался до Луция Марция Филиппа вечером 18-го, дом был настолько переполнен солдатами, что с трудом удалось найти свободную комнату для того, чтобы угостить обедом самого Цезаря. Две тысячи человек! Я был сильно встревожен тем, что могло произойти на следующий день, но меня выручил Кассий Барба, предоставивший мне охрану и слуг. На моей земле был разбит лагерь для солдат Цезаря, а дом поставлен под охрану.
19-го он оставался с Филиппом до часу дня и никого не принимал — я полагаю, что он составлял счета с Бальбом. Затем он вышел на прогулку вдоль берега. После двух он принял ванну. Тогда ему сообщили о Мамурре; но выражение его лица не изменилось при этом известии. Ему сделали масляный массаж, и затем он сел обедать.
Он принимал курс рвотных лекарств, так что мог есть и пить без неприятных последствий и к собственному удовольствию. Прислуживали превосходно. Это был роскошный обед, и более того, прекрасно приготовленный и приправленный, сопровождавшийся милой беседой, одним словом, приятный. Сопровождавшие его, как свободные римляне, так и рабы, были заботливо размещены в трёх соседних комнатах. Даже самые незначительные из сопровождающих и рабы ни в чём не испытывали недостатка; наиболее важных лиц из окружения я развлекал сам.
Другими словами, мы были людьми среди людей. Однако он не тот гость, которому вы можете сказать: «Пожалуйста, загляните ещё раз на обратном пути». Одного раза — достаточно! Мы не говорили о серьёзной политике, но зато обсудили множество литературных вопросов. Короче говоря, ему понравилось, и он провёл время с удовольствием. Он сказал, что собирался провести один день в Путеоли, а следующий — в окрестностях Байе. Вот вам история о том, как я развлекал его, — или как он был у меня на постое; мне показалось это хлопотным, но, как я уже сказал, не лишённым приятности».
Но относительно доброе расположение Цицерона по отношению к Цезарю, вызванное этим незабываемым случаем и огромным обаянием гостя, было только мимолётным лучом солнечного света в мрачной бездне его отчаяния в связи с тем, что творилось в стране. И он, конечно, был не одинок в своих чувствах. Всё, что было столь же дорого человеку, как собственные дети, — страна, честь, уважение и положение в обществе, — всё было потеряно. Это написал ему в конфиденциальном письме юрист Сервий Сульпиций Руф. Видимо, Цезарь не осознавал, насколько сильно люди сочувствовали республиканским традициям, или не считал нужным принимать это во внимание. Для них была предназначена бутафория. Он сказал так и был абсолютно уверен, что для всех это слово — закон. Личное обаяние Цезаря, умение очаровать аудиторию, его тактичная любезность и тонкое остроумие иногда ещё оказывали своё воздействие, но теперь это были скорее судорожные попытки, чем норма поведения. Бархатная перчатка на железной руке порядком поизносилась, как писал об этом Шекспир.
Теперь ситуация принимала новые формы, где личное преобладало над конституционным. Например, Цезарь стал «главой государства» (императором), и этот термин получил специальное и полуофициальное значение, и вскоре после его смерти стал официальным обозначением носителя деспотической власти, таким образом в истории появился титул «император». Уже при жизни Цезаря постоянно говорилось о необходимости его пожизненного назначения великим понтификом. Это было необходимо народу, подверженному суевериям, поскольку такое назначение отразило бы его близость к богам и роль исполнителя божественной воли. Греки уже объявили Цезаря богом, поскольку они привыкли называть так своих собственных монархов. Тот же процесс шёл и в Риме, но с использованием других чисто технических нюансов и разнообразных сложных религиозных процедур. Правда, в Риме процесс обожествления Цезаря никогда не носил полностью официального характера, и никаких официальных решений по этому поводу не принималось. Мало-помалу статуи Цезаря, под ехидные насмешки Цицерона, были установлены в храмах. Были учреждены специальные культы, хотя и не прямого поклонения Цезарю, но в его честь. Постепенно стиралась привычная грань между человеческим существом и божеством. В начале 44 года до н. э., когда Цезарь был диктатором уже четыре срока, его профиль стал появляться на римских монетах. Это было бы естественно для греческих монархов, и в восточных провинциях вскоре после победы при Фарсале на монетах местной чеканки появились изображения, сходство которых с Цезарем трудно отрицать. Но в столице до того времени на монетах изображали только умерших деятелей. Так что последнее нововведение стало ещё одним доказательством — если какие-то доказательства вообще необходимы — того, что Цезарь не был обычным гражданином.
Наиболее резким напоминанием об этом факте явилось назначение Цезаря в феврале 44 года до н. э. пожизненным, «вечным» диктатором. Новый зловещий титул пожизненного диктатора (dictator in perpetuum) появляется рядом с его портретом на монетах. По крайней мере некоторые из них появились до его смерти (уже 9 февраля он стал пожизненным диктатором). Но даже если они были отчеканены после смерти Цезаря, он сам, несомненно, утвердил эту надпись о своём вечном диктаторстве. Это, очевидно, действительно стало сильным ударом. Вся сущность диктатуры, согласно римской конституционной практике, заключалась в её временном характере, и ни один из предыдущих диктаторов, а их было 83, ни разу не рискнул выступить против этого принципа. Когда после битвы при Тапсе Цезарь получил диктатуру на 10 лет, это уже было серьёзным нарушением традиций. И вот теперь, после того как он в течение 24 месяцев оставался диктатором, сенат объявил о пожизненном назначении, которое являлось явным отрицанием тех чрезвычайных полномочий, которыми этот пост всегда ограничивался. До настоящего времени большинство нововведений Цезаря скорее базировалось на традициях прошлого, чем на их отрицании. Образ Цезаря, созданный в XIX веке, — образ супермена, строителя нового мира и государства, — не соответствует реальности. Этот образ связан в основном с именем немецкого историка Теодора Моммзена, который, создавая именно такой образ Цезаря, имел в виду подчинение современного ему и люто ненавидимого им юнкерства прусской монархии. Но зачаток правды в таком представлении всё же был, он заключался в доведении до абсурда древних конституционных форм. Когда Цезарь отметил, что Сулла продемонстрировал свою полную политическую безграмотность, освободив пост диктатора, он имел в виду именно то, что сказал.