— Так могут считать только непосвященные, — ответил Нострадамус. — Я знал, что сегодня случится, что было предопределено свыше. Дух Скалигера, моего друга и наставника, передался мне, но участие в игре принимали и другие — Рабле, Горний лучик…
— У тебя провансальский акцент, как и у меня, — пробормотал седовласый великан. — Имена, названные тобою, звучат как одно. Я знаю, кто ты! Вот моя рука, Мишель де Нотрдам! Ты вернулся так, как предсказал Юлий. Нас свела здесь его смерть…
— Смерть?! — испуганно вскрикнул Нострадамус. Неожиданно он вспомнил, что невзначай уже высказывался об этом.
— Ты не знал — и тем не менее знал, — великан кивнул головой. — Да, Скалигер прошлой осенью отдал Богу душу. Кончину принял смиренно, выполнив в этой жизни свой долг. Мы часто говорили о тебе тем летом, которое провели здесь.
— Так ты, как и он, катар?
Великан кивнул.
— Меня зовут Женетт Тесье. Я родом из Салон-де-Прованса. Если Юлий не рассказывал обо мне, то лишь потому, что не считал необходимым. Он знал, что мы встретимся с тобой. Он также обладал даром ясновидения. Последним летом, когда мы вместе жили в Лавеланете, он сообщил мне, что наши с тобой тропы сойдутся именно здесь. И вообще, Мишель, он завещал нам свое имущество.
Нострадамус согласился с последними словами великана, и они (у Тесье был ключ от двери) вошли в дом.
Книги и телескоп были уложены в коляску. Зная, что Тесье и Нострадамус приедут сюда, Скалигер оставил эти вещи в Лавеланете. Лошади тронулись друг за другом в направлении Каркассона. Жеребец Мишеля рысцой последовал за экипажем. Под колыхавшимся кожаным навесом мужчины обсуждали будущее Нострадамуса.
— Когда я уезжал, чума еще вовсю косила людей в Провансе, — сообщил Женетт. — Хорошо бы поступить на службу к магистру. Позже это поможет тебе утвердиться в городе. Тогда никто не посмеет пытать тебя о твоем прошлом. Задача, которую ты наконец должен решить, это устроиться так, чтобы жить в безопасности и завоевать отличную репутацию у городских тупиц. Я буду помогать по мере возможности, так что ты не будешь чувствовать себя одиноким!
Мишель был поражен: ему казалось, что лица Тесье и Скалигера суть один и тот же лик. Пока экипаж катил от Каркассона до Нарбонна и Безье, Нострадамус все сильнее привязывался к Тесье.
В Люнеле они пили за здоровье Рабле, который — судя по слухам — остановился в Париже. Поразительно быстро росла его слава, что, однако, не было неожиданностью для Нострадамуса. От Нима и Тараскона воздух доносил аромат родных мест. В Сен-Реми Мишель снова увиделся с родными, а в Салоне понял, что чума страшнее всего свирепствовала именно в Эксе.
Помня о совете Тесье, Нострадамус пробыл в доме катара всего два-три дня, затем оседлал коня и поскакал на юго-восток. Апрель был в самом разгаре, когда он прибыл в древний город. Он вдруг подумал о том, что в Экс-ан-Провансе, где уже больше столетия существовали университет и кафедральный собор Сен-Совёр, вдруг свила гнездо чумная зараза.
В университетском флигеле располагалась и больница. Там Мишель получил комнату. Некоторые из членов магистрата, оставшиеся в Эксе, приветствовали знакомого врача. Никогда не отступавший перед опасностью, Мишель и на этот раз, едва распаковав седельный мешок, бросился сражаться с чумой.
Дни и ночи его превратились в сплошную пытку, снова он видел муки и опять выступал против смерти безоружным. Он утешал страждущих, облегчал их муки. У него уже был опыт в борьбе со страшной болезнью, как были и знания, приобретенные почти за четверть века.
Уже в Тулузе он проводил опыты с микстурами, в состав которых входили амбра, розовое масло и несколько сортов пахучих лекарственных трав. Эти лекарства он использовал и теперь, давая препараты, которые еще не были известны. И наконец летом чума отступила; жители Экса клялись и божились, что заразу уничтожил не кто иной, как внезапно появившийся в городе врач. Собрание городского совета, ряды которого от чумы тоже поредели, предложило Мишелю остаться в городе. Мишель тактично попросил немного времени на размышление. У него была договоренность с Тесье, и потому он стремился поскорее увидеть катара. Но когда беженцы из Салона рассказали, что чумная смерть снова взялась косить людей, Мишель очертя голову бросился на северо-запад.
В квартал Ферейра въехал он на взмыленном жеребце. К счастью, Тесье и его семья были в полном здравии. Он тут же стал их пичкать своими лепешками. Предложение пожить некоторое время под одной крышей он принял как само собой разумеющееся, хотя и предупредил, что позднее собирается снова уехать в Экс. Наступили сумасшедшие дни и бессонные ночи; он работал зачастую до полной потери сил. Тесье в подвале готовил массу лекарств, которые Нострадамус давал нуждающимся. И на этот раз результат не замедлил сказаться. Благодаря быстрому вмешательству врача и катара чумная зараза исчезла так же быстро, как и обрушилась на город. Лето 1546 года было еще в полном разгаре, когда за городскими стенами зарыли последнюю могилу. Салон-де-Прованс благополучно отделался от чумы, похоронив не больше двадцати пяти человек. Настал день, когда Нострадамус получил и от здешних властей приглашение поселиться в городе.
На этот раз он не колебался. С самого начала Женетт сделал так, чтобы Мишель чувствовал себя в Салоне как дома. Да к тому же Салон находился в полутора днях езды от Сен-Реми, и Нострадамус подумал, что теперь сможет легко добираться до башни Жона-лекаря.
— Огромное тебе спасибо! — обратился он к Женетту Тесье, сидевшему с ним за столом. — Если не против, я пока буду принимать пациентов в твоем доме. Конечно, если что-нибудь заработаю, непременно поделюсь.
— Оставайся! — сказал катар. — Но ты можешь найти в Салоне не только землю. Ты получишь здесь гораздо больше. А пока живи себе под моей крышей, ты заслужил этого больше, чем кто бы то ни было…
Великан поднял свой бокал, они чокнулись, выпили, и Мишель почувствовал, как в его душу вошли нежность и смирение.
Лето незаметно переходило в осень. Жизнь Нострадамуса потекла по спокойному руслу. После того как чума отступила, его врачебные обязанности приобрели более четкие границы. Исчез страх, переживаемый каждый раз заново, и порою профессия медика казалась ему детской игрой. В это время разразилась первая Шмалькальденская война в Германии, а в Эйзенахе скончался Мартин Лютер. Мишелем иногда овладевало такое чувство, словно он пребывал в буколическом refugium.[8] Нострадамус пристрастился к верховой езде. Он заново открывал для себя аромат лавандовых полей и ветвистых оливковых рощ. Порою, если путь лежал рядом с побережьем, он с наслаждением вдыхал соленый морской бриз. В эти лето и осень он несколько раз побывал в Сен-Реми. Однажды озябшей рукой он прикоснулся к теплым камням башни Жона-лекаря и понял, что еще не все потеряно.
С любопытством изучал он город, где начал свою оседлую жизнь. Рядом с домом Тесье находилась церковь Сен-Мишель. Хотя Нострадамус и не признавал христианства, его все время тянуло туда: причиной тому была каменная — над порталом церкви — скульптура, которая изображала ангела, несшего знамя. Когда-то в этих краях жили тамплиеры, устремившиеся к истинной духовности. В такие моменты Мишель вспоминал Рабле, который однажды обратил его внимание на значение этих людей, этого ордена, преследовавшегося католической церковью.
Дорога от Франсуа шла через Скалигера к Тесье.
Так агнец-знаменосец из Салона стал для ясновидца неким духовным ключом.
Он как-то заговорил об этом с Женеттом, и тот понимающе кивнул головой. Новое смирение возникло в душе Нострадамуса. С этим было еще связано более далекое место, скала у имперского замка. Скала вырастала подобно предвестнику из древних времен. Нострадамус каждый раз переживал душевный полет в прошлое, когда оказывался возле той скалы. В теперешних видениях не было ничего общего с кровавым ужасом прежних. Он только ощущал нечто чистое и святое, словно центр из десятизвучия. Он созерцал под влиянием той скалы лица женщин, мужчин и детей, слившиеся воедино и преисполненные любви. Корень, просвеченный солнцем, был связующим звеном между зарождением человечества и заново образующимися космическими спиралями. Боль, муки, насилие, жажду власти, войну он, этот корень, казалось, непрерывно и мягко втягивал в себя, претворяя мрак в гармонию. Униженные существа и израненные души исцелялись. А поздней осенью случилось так, словно что-то очень важное из его видений обрело физическую ипостась.
8
Убежище (лат.).