— Скажите, мой адмирал, чем радуют вести с фронта? Где Тухачевский? Думаю, что его операции для нас самые опасные.
— На сегодняшний день линия фронта прочна.
— Значит, Петропавловск еще наш?
Колчак метнул злой взгляд на Жанена, но ответил спокойно, хотя в вопросе француза его возмутило слово «еще».
— Петропавловск прочно в руках моей армии.
— Мне это важно. Я принял решение покинуть Омск после падения Петропавловска.
— Напрасно! Считаю, что ваше пребывание, как командующего всеми вооруженными союзными силами, необходимо вместе со мной до самого последнего момента. Вот Сырового постарайтесь убрать из Омска. Буду за это благодарен.
— Признаться, чехи и мне порядком надоели своими претензиями. В этом большая вина президента Вильсона, покровительствующего им.
Жанен, встав, прошелся по кабинету. Колчак почувствовал, что сейчас француз скажет о причине своего приезда. Но Жанен спросил совсем о другом.
— Мой адмирал, каково ваше мнение об Омске? Действительно ли, для него может наступить последний момент?
— Да, может.
— Вы так спокойно говорите об этом?
— Перестал волноваться, осознав, что судьба Омска неизбежна, если не удержим Петропавловска. Спокоен еще и потому, что для участи Сибири даже временное оставление Омска не будет иметь существенного значения. Можете быть спокойны, мой генерал. Моя армия существует. Она боеспособна. А это залог того, что отпор врагу будет продолжаться.
— Но оставление Омска для красных будет означать достижение победы. У них будет хлеб Сибири.
— Не волнуйтесь. Его нам хватит. Мною уже разработан план зимней и весенней кампаний. Я вас скоро с ним познакомлю.
— Каково действительное настроение армии?
— Что вас именно в этом настроении может беспокоить?
— У меня есть сведения о случаях недовольства солдат. Настроение у русских солдат крайне неустойчивое, особенно когда их преследуют неудачи. Настроение русских солдат, когда они недовольны, всегда кончается мятежом. Неприятный пример этого мне пришлось пережить во Франции, когда взбунтовался корпус Лохвицкого.
— Странно, что вы говорите об этом. Вина на правительстве Франции, что произошло это печальное событие. Корпус Лохвицкого помог французам добыть чудо Вердена, об этом, мой генерал, стыдно забывать.
— Я только указал на него, как на пример, характерный для чем-то недовольных русских солдат. У меня действительно есть данные о признаках солдатского недовольства. Эти данные не высосаны из пальца, а реальность. Они получены мной от ваших генералов.
— Благодарю за запоздалую откровенность. Мне давно известны ваши контакты с моими словоохотливыми генералами.
— Что плохого в том, что непосредственно участвую в ведении войны. Быть в курсе всего — мой долг.
— Я убежден, что вы участвуете пока только в собирании сведений, игнорируя официальные инстанции Осведверха армии. Я усматриваю в ваших действиях странную нетактичность, которую вы, видимо, считаете для себя возможной.
— Мой адмирал, о чем вы говорите? Неужели это похоже на мое недоверие?
— Несомненно, мой генерал, несомненно.
— Мой бог! Прошу, в таком случае, принять мои извинения. Делал это, не желая часто беспокоить вас лично, зная о вашей чрезвычайной занятости. Обещаю в будущем, по всем интересным для меня проблемам, обращаться к вам непосредственно.
— Хорошо. Я не злопамятен.
— Мой бог, русские очень сложная национальность. Чем больше я узнаю ее, тем меньше понимаю.
— Да, нам нельзя быть простыми, имея за плечами столетия нашей бурной истории.
Жанен, остановившись у окна, смотрел на набережную Иртыша, а повернувшись лицом к Колчаку, сказал:
— Я приехал к вам с экстренного совещания союзного командования.
— Оно состоялось опять без меня?
— Генерал Нокс рекомендовал не отрывать вас от важных дел.
— Но мне кажется, у вас нет права лишать присутствия на нем моих представителей.
— Это, конечно, непростительное, но, уверяю вас, случайное упущение.
— За последнее время подобные упущения довольно часты. И, представьте, догадываюсь, почему это происходит. Союзное командование начинают беспокоить вопросы, не входящие в его компетенцию.
— Мой адмирал! — Жанен от удивления даже приподнялся на носках.
— Прошу выслушать. А главное, ответить, почему вас начал беспокоить вопрос о русском золотом запасе, принадлежащем моему правительству?
— Разве это неестественно? Мы союзники в борьбе с большевиками.
— Союзники по оказанию помощи в этой борьбе. Судьба золотого запаса, мой генерал, вас волнует давно. Своим беспокойством вы, минуя меня, делились с моими министрами, особенно часто с Михайловым. В последнее время по этому вопросу вели совещания с генералом Пепеляевым.
— Мой адмирал, бог с вами!
— Неужели удивлены?
— Вас, видимо, ввели в заблуждение?
— Нет, мои сведения достоверны. Но, кажется, генерал Пепеляев все же не забыл о чести русского офицера.
— Я встречался с Пепеляевым, выясняя настроение армии, — Жанен закинул правую руку за спину. — Я действительно очень беспокоюсь о золотом запасе. Вы же не будете отрицать, что в армии есть случаи неповиновения солдат приказам командования?
— Какое неповиновение? Солдаты бьют кашеваров за плохо сваренные щи.
— А что, если охране около золота не понравится пища?
— Эту охрану кормят вкусно и сытно. Сытый русский солдат камень за пазухой не держит.
— Как вы можете шутить, мой адмирал?
— Это неплохая черта в моем характере. Лучше шутить, чем панически хвататься за голову.
— Слушая вас, уясняю, что вас не беспокоит отступление вашей армии.
— Армия отступает по соображениям ее штаба.
— Однако неожиданные и поспешные оставления опорных пунктов невольно наталкивают на мрачные предположения.
— Вас это не должно удивлять. Любые передвижения фронта всегда удобны для мрачных прогнозов тыловых и обывательских стратегов.
— Не буду скрывать, неудачи на фронте меня беспокоят.
— Не удивлен. Ваше беспокойство — результат того, что у вас нет точной информации. Сами в этом виноваты, собирая сводки с фронта у моих не всегда компетентных генералов. А ведь это уже приводило вас к ошибочным оценкам достоинств моего сибирского правительства, как законного правительства для всей России. Помните, мой генерал? Ради борьбы с большевиками я терпеливо, с большой выдержкой переношу опеку союзников над моим управлением Сибирью.
Колчак, сидя за столом, нервно сложил развернутую карту. Не найдя на столе перочинного ножа, взял в руку квадратную чернильницу и начал передвигать ее по столу.
Жанен вновь сел в кресло около стола к заговорил примирительно:
— Мой адмирал, прошу успокоиться. Мы говорим с вами не о том, о чем нужно говорить. Я уполномочен начать переговоры о сохранности золотого запаса. Точнее, о создании для его сохранности надежной охраны из частей союзников, которыми они располагают на территории Сибири.
Глаза Колчака мгновенно расширились. Дужка брови над правым, переломившись, стала похожей на острие стрелы. Сдерживая в себе приступ злости, адмирал, засмеявшись, спросил:
— Главным образом из чехов? Не так ли?
— Нет, из французов, шотландских стрелков, американцев и, наконец, из чехов. Они же сражались с большевиками.
— Но предательски перестали это делать. Разве не так?
— Не будем отвлекаться от главного. Разве Нокс не говорил с вами о крайней необходимости создания около золотого запаса союзной охраны?
— Не говорил и, надеюсь, не будет говорить. Нокс понимает, что золото принадлежит сибирскому правительству и будет охраняться его армией на всем пути его следования из Омска.
— Куда?
— Не знаю.
— Действительно не знаете иди не хотите сказать?
— Не хочу сказать, ибо ваши офицеры не умеют держать языки за зубами.
— Но поймите, мой адмирал, золото повезут по железной дороге и красные будут пытаться им овладеть.