Иванов-Ринов торопливо подошел к столу и долго искал на карте нужное ему место.
— Вот, кажется, тут.
— А почему кажется?
— Запамятовал название двух деревень, где мне была устроена совершенно роковая засада.
— К сожалению, роковая не только для вашей операции. Опасно, Ринов, иметь дырявую память при генеральских погонах на плечах.
— Все так трагично, ваше превосходительство. Конечно, готов ответить.
— Чем? Покаянием по рецептам Достоевского.
— Вы сами решите.
— К сожалению, лишен такой возможности. Не время. Лишить вас погон и сместить было бы крайне ошибочным в такой момент. Вас, Ринов, надо было крепко наказать, чтобы другим было неповадно. Представляете, как обрадовались красные, когда своим провалом вы уверили их в нашем полном бессилии стабильно держать фронт. Даю вам возможность, Ринов, искупить вину и помочь не допустить красных в Петропавловск.
— Жизни не пожалею, ваше превосходительство.
— Оставьте клятвы до исповеди в великий пост. Держитесь за землю перед Петропавловском любой ценой, хотя бы гибелью всех казачков. Старайтесь думать. Если опять доверитесь на слово чужому дяде, то найдите в себе смелость убрать себя со свету. Помните, что вас красные не станут гладить по головке. Хотя за последний подвиг должны быть вам очень благодарны. Отборные части сибирского казачества удирают зайцами. И еще вот что. О каждой вашей даже самой кратковременной отлучке с фронта испрашивайте мое разрешение. Помните, все внимание Петропавловску. Вы свободны.
Иванов-Ринов, почтительно поклонившись, направился к двери.
— Подождите!
Колчак подошел к нему и протянул руку.
— Да поможет вам бог.
Оставшись один, Колчак долго ходил по кабинету, задерживаясь у окна. Опять, как всегда после приступа сильного раздражения, началось учащенное сердцебиение и боль в затылке.
Подойдя к столу, Колчак, не отводя глаз от карты, закурил папиросу. Склонился над картой, упершись руками в стол, рассматривая красную линию, тремя клиньями целящуюся в кружок города Петропавловска. Спросил вслух:
— Неужели не удержим…
В тот же день Колчак обедал позже обычного.
За столом Анна Васильевна Тимирева и генерал Лебедев. Колчак после встречи с американцем и Ивановым-Риновым был спокойным. Но за его состоянием внимательно наблюдала Тимирева, заметив, что ел без аппетита, не допил рюмку коньяка.
Генерал Лебедев, обладая повадкой подстраиваться под любые настроения адмирала, рассказывал, что он прошедшей ночью с особым удовольствием перечитал «Хаджи-Мурата» Толстого.
— Каким надо быть знатоком людской психологии, чтобы так описать обед у Воронцова.
— Представьте, Дмитрий Антонович, «Хаджи-Мурат» и мое любимое толстовское творение. В этом произведении вершина толстовской гениальности. Кстати, Анюта, закажи на сегодняшний вечер фильм «Отец Сергий». Давно собираюсь посмотреть в нем Мозжухина. Рябиков говорил, что он в новой роли великолепен.
— Мне хвалила фильм Ирина Певцова.
— Как она живет? Что-то давно не показывалась.
— Я вижусь с ней часто.
— А молчишь. У княжны иногда бывают ценные новости.
— О заслуживающих твоего внимания я сообщаю.
— Разрешите, ваше превосходительство? — В столовую вошел капитан Родомыслов, к которому адмирал питал особое расположение.
— Надеюсь, не с плохими известиями? — спросил Колчак.
— Генерал Жанен просит принять его сегодня в удобное для вас время.
— Скажите французу, что буду рад видеть его после пяти вечера.
— Слушаюсь. Разрешите идти?
— Вы видели, Родомыслов, фильм «Отец Сергий»?
— Так точно, видел.
— Понравился?
— Игра Мозжухина оставляет огромное впечатление.
— Итак, просите генерала после пяти вечера.
— Слушаюсь!
После ухода капитана адмирал сказал:
— Занятный парень. В классической литературе признает только Лермонтова и Тургенева. И, представьте, «Дворянское гнездо» знает почти наизусть. При последней поездке на фронт чтением выдержек из романа доставлял мне наслаждение.
Взглянув на часы, Колчак спросил Тимиреву:
— Мы можем встать, Анюта?
— Разве не будете пить чай?
— Разреши чуть позже. Нет, лучше пусть подадут его в гостиную. Побалуй нас музыкой, но только способной заставить думать. Ты наверняка уже слышала от Рябикова, каким у меня было сегодняшнее утро?
— Слышала. Огорчилась. Играть буду из Игоря «Половецкие пляски».
— Ты сегодня удивительно сговорчивая.
— Стараюсь быть приятной.
— Разве тебе надо стараться.
Поцеловав руку Тимиревой, Колчак обратился к Лебедеву:
— После появления Жанена, Дмитрий Антонович, будьте начеку. Неизвестно зачем именно сегодня я понадобился французу. Надеюсь, в его поезде все в порядке?
— Конечно, ваше превосходительство.
— Жанен всегда любит жаловаться, как капризная женщина. Пойдемте слушать «Половецкие пляски».
— С великим удовольствием. Я поклонник игры Анны Васильевны.
— Слышишь, Анюта?
— Дмитрий Антонович воспитанный человек.
— Извини, но на этот раз он искренен. Твоя игра действительно впечатляюща.
— Голова у тебя не болит? — спросила Тимирева.
— Нет. Когда перестанешь обращать внимание на мою хмурость?
— Когда ее не будет на твоем лице…
У генерала Жанена была привычка приезжать на встречу либо раньше назначенного времени, либо позже. Привычка была результатом чрезвычайной самовлюбленности француза, считавшего, что в его ранге и положении можно поступать как заблагорассудится. Колчака такая неточность раздражала, и он сказал об этом Жанену. Француз старался быть аккуратным. На сегодняшнюю встречу он приехал с незначительным опозданием.
Войдя в кабинет, Жанен был радушно встречен адмиралом. Они обменялись крепким рукопожатием.
Жанен в отлично выутюженном мундире, на груди которого, среди орденов, выделялся русский «Владимир с мечами», которыми Николай Второй наградил полковника Жанена в тысяча девятьсот пятнадцатом году.
Во всем облике генерала от большого количества золотого шитья на мундире было что-то праздничное. И от него, как обычно, пахло французскими духами. Колчак с трудом переносил мужчин с запахами, принадлежащими женщинам.
Невысокого роста Жанен склонен к ожирению. Его напудренное, холеное лицо было маловыразительным. Но Колчака косметика на лице Жанена даже забавляла. В минуты хорошего настроения он рассказывал о ней Анне Васильевне, советуя подражать французскому моднику в чине генерала.
Разговаривая, Жанен в меру расходовал жесты. Любимым жестом — стремительно закидывать правую руку за спину — он как бы подтверждал неоспоримость высказанного. Он был образцом штабного французского офицерства, которое особенно расплодилось при маршале Жофре.
Посматривая на лежавшую на столе карту, Жанен сел в кресло, придвинутое к письменному столу.
— Как, мой адмирал, чувствуете себя? — спросил Жанен.
— Благодарю. Сержусь и успокаиваюсь. Вам должен сказать, что выглядите прекрасно.
— Бодрюсь! На меня благотворно действует воздух Сибири и улыбки прекрасных русских женщин.
— Рад слышать, мой генерал.
— Я, в свою очередь, рад, что буду наслаждаться нашей беседой. Слушать вашу французскую речь для меня истинное удовольствие.
Колчак знал, что ему не следует придавать значения комплименту. Жанен чрезвычайно тороват на любезности, но они не имеют никакой реальной ценности, а просто хорошо заученная им форма начала разговора или, вернее, путь к разговору, ради которого состоялась эта встреча.
— Слышали о шумном переполохе у американцев? — спросил Жанен.
— Несомненно. Надеюсь, приехали не из-за него?
— Конечно, нет.
— Не сомневался, что уважаете русских офицеров… Меня возмутило поведение американцев. Использовать несчастных детей для создания дурно пахнущего фильма. Впрочем, удивляться не приходится. В моем понятии американцы пока только цивилизованные дикари с хорошо вычищенными зубами.