В помощники Петру дали Брусникина и узбека Мамеда Тахтасимова.
Несмотря на то, что и по жизненному опыту и по характеру парни были разные, сдружились они быстро.
Первое время Брусникин подшучивал над тем, как Мамед, завидев вражеские самолеты, начинал испуганно вертеть головой, норовил соскользнуть в окоп.
— Чего это, Мамед, глаза у тебя квадратные сделались? — спрашивал он добродушно. — Не бойсь, туда, где Брусникин, фашист кидать побоится. У меня слово такое есть.
Мамед смущенно отмалчивался, старался держаться спокойнее.
Однажды за ужином Брусникин, который решительно не выносил молчания, сказал, явно задирая Тахтасимова:
— А хорошо бы, Мамед, сесть в поезд — и домой? Там ни самолетов, ни окопов. Верно?
Тахтасимов вспыхнул:
— Стыдно так говорить. Надо защищать родину, воевать надо. А ты что говоришь?
Он скосил на Петра блестящие глаза, ища одобрения, и, встретив веселый, смеющийся взгляд Рубанюка, тоже засмеялся. К Петру он питал очень большое уважение и невольно подражал ему во всем, даже в мелочах.
Это уважение начало проявляться у Мамеда с того дня, как ему стало известно, что Петро закончил Московскую сельскохозяйственную академию. До войны Тахтасимов работал в одном из совхозов на поливном огороде, и заветной мечтой его было стать агрономом.
И Тахтасимов и Брусникин охотно признавали за Петром превосходство не только потому, что он был образованнее их. Как бы ни уставал Петро после тяжелого учебного дня, он в короткие минуты досуга шел к артиллеристам или минометчикам, наведывался к связистам. Его интересовало все: как заряжать и стрелять из орудия, миномета, как действует радиоустановка.
— Ты какой-то ненасытный, — удивлялся Брусникин.
Тахтасимов с жаром нападал на Брусникина.
— А ты что? — гневно кричал он. — Патронную коробку знаешь, и больше ничего тебе не надо! Петя в бою будет как профессор.
Впрочем, споры были редкими. Все трое привыкли друг к другу и жили дружно.
Однажды вечером лейтенант Людников наведался к ним в землянку. Перед уходом он сказал:
— Живете по-товарищески, уважительно. Это на фронте — первое дело. Особенно для пулеметчиков и разведчиков.
— Почему на фронт нас не посылают? — спросил Петро. — Так и будем все время в фанерных фашистов пулять?
— Пошлют, — сказал Людников, сделав неопределенный жест. — Еще навоюетесь. Фронт близко.
Лейтенант словно напророчил. В ту же ночь Петра разбудил Тахтасимов.
— Встань, послушай, Петя, — произнес он дрожащим голосом.
Приглушенные звуки орудийных выстрелов, близкие разрывы сразу согнали с Петра сон. Он вскочил.
— Буди Митрофана! — распорядился он. — Это не учебные стрельбы.
Через несколько минут полк подняли по тревоге. Из землянок выскакивали красноармейцы.
Невдалеке полыхнули багровые зарницы, гулко разорвались одна за другой три фугаски.
Полк быстро погрузили на автомашины и еще до восхода солнца перебросили за двадцать километров — к большому селу около шоссейной дороги.
Роте Людникова приказали занять оборону в полукилометре от небольшого хутора.
Петро расположился на высотке с каменистым грунтом, поросшей кустами терновника. Предстояло отрыть пулеметный окоп и ходы сообщения, подготовить запасные позиции.
Все выглядело будничным, как на учении. Впереди и слева окапывались стрелки, в рост ходили командиры, связисты разматывали свои катушки, вдали копошились саперы.
Близость фронта угадывалась по глухой артиллерийской канонаде, которая доносилась с запада.
Каждый раз, когда звуки боя усиливались, Петро напряженно вглядывался в сторону белеющего за садами далекого села, руки его, исцарапанные, с водянистыми мозолями на ладонях, начинали действовать энергичнее, быстрее. «Сколько в разные века русский человек земли выгреб, защищаясь от чужеземцев! — думал он. — Сколько каналов можно было нарыть, фруктовых садов насажать!»
Вскоре пулеметная ячейка была готова. Ее старательно маскировали ветвями, дерном. Оставив у пулемета Брусникина, Петро с Мамедом пошли рыть запасную позицию.
— Посмотри, Петя, — встревоженно сказал Мамед, — как горит.
Петро обернулся. Черные клубы дыма медленно поднимались над селом, расползались по небу. Потом в нескольких местах блеснул огонь. Пока красноармейцы орудовали лопатками, пожар разбушевался. Сквозь серую мглу дыма солнце просвечивало зловещим багровым диском. Огненные смерчи вздымались вверх, словно хотели оторваться от строений.
Когда Петро и Мамед вернулись к пулемету, они увидели, как Брусникин, бледный и растерянный, вцепился в ручки «максима».
— Идут, — сиплым от волнения голосом сказал он.
— Чего паникуешь? — сердито прикрикнул на него Петро.
— Сам глянь. Вишь, пылюга поднимается.
Облака пыли переваливали через гребень и ползли, пластаясь по степи.
— Это скот гонят, — сказал Мамед, отличавшийся хорошим зрением.
Петро покосился на Брусникина и насмешливо спросил:
— Глаза квадратные, оказывается, и у тебя сделались?
Он аккуратно разложил ручные гранаты в нише окопа. Через несколько минут уже легко можно было разглядеть гурты скота, бредущие по жнивью, прямо на огневые позиции батальона.
Орудийная канонада приблизилась. Над горизонтом появился грязный ватный комочек, потом правее и чуть выше — еще один. Разрывы снарядов, сносимые ветром, медленно таяли, исчезали, но все гуще появлялись новые.
— Бросают люди село, — сказал Брусникин. — Видите, вон с узелками бегут.
Он уже подавил в себе чувство растерянности, но с лица нее сходило выражение озабоченности и настороженности.
В воздухе стояла густая мгла от дыма и пыли. Разноголосо, тревожно мычали быки, коровы.
Перед траншеями стрелков скот, подгоняемый бичами, свернул влево и устремился к шоссейной дороге.
Вдруг частые яркие огоньки блеснули сразу в нескольких местах скрытого за пылью гребня. Донеслись резкие хлопки выстрелов.
— Танки, — догадался Петро.
Невдалеке разорвался снаряд. Петро пригнул голову. Десятки раз он мысленно давал себе слово никогда не кланяться пулям и снарядам. Но этот снаряд, казалось, летел прямо на окоп.
Сзади и справа, из-за рощицы, открыли частый огонь батареи. Совсем рядом, из-за кустов, била одинокая пушка.
Вражеские танки продолжали двигаться. Уже можно было разглядеть их серые, неуклюжие, покачивающиеся на ухабах коробки.
Петро приподнялся. К гордости своей, он ощутил, что ни противной слабости в ногах, ни тошноты, которые он испытывал в дороге во время первых бомбежек, уже не было. «Обстрелялся», — мысленно решил он, и ему даже захотелось выказать перед товарищами свое спокойствие. Страх, присущий каждому человеку, пришел спустя несколько минут, но сейчас Петро казался себе храбрым воином, рядом с которым никому не должно быть страшно.
Он оглянулся. Рябоватое лицо Брусникина было перекошено от напряжения. Мамед стоял рядом с ним и быстро водил глазами по полю.
— Сейчас и мы дадим им жизни, хлопцы! — крикнул Петро высоким и, как ему показалось, молодцеватым голосом.
Из-за щитка пулемета он увидел вражеских автоматчиков. Они бежали за танками, прижимая автоматы к животам и непрерывно стреляя.
Петро хорошо усвоил, что должен делать наводчик. По свистку командира отделения надо открыть огонь и отрезать пехоту от танков. Он прикидывал, на каком рубеже его пули начнут класть бегущих в полный рост фашистов. Вон бурый клин земли, вспаханной под пары. За ним чащоба оранжевых доцветающих подсолнухов, потом ярко-зеленая кукуруза, снова пахота. До кромки ее около двухсот метров. Сюда он направит огонь из пулемета.
Два танка подорвались на минах и остановились. Несколько других с ходу перевалили через траншеи и, маневрируя, ринулись на огневые позиции батарей. Автоматчики были теперь близко. От бешеной пальбы автоматов, частых разрывов снарядов стоял звон в ушах.
Петро заметил, что несколько бойцов, не переставая стрелять, начали отходить. Одного — Петро видел это очень ясно — подмял под себя танк. В открытом башенном люке этого танка стоял солдат с флажком.