Заметив у ворот лейтенанта, который распекал за что-то дневального, Михаил показал на него рукой:
— Сейчас мы с ним поговорим. Нужно нам с тобой политься к одной бабушке. На вареники с вишнями. Каши еще успеем наглотаться.
— Что за бабушка такая?
— Бабушка и внучка. А внучке семнадцать волшебных лет… Ты уже женился?
— Да.
— Поспешил… Сам посмотришь… Пойду к лейтенанту увольнительную в город добывать. Дело не легкое.
Петро видел, как Михаил молодцевато подошел к лейтенанту. О чем он говорил с Людниковым, Петро не слышал, но вернулся Михаил с увольнительной на двоих.
Он уверенно повел Петра глухими задворками, огородами и садами. Густо усеянная зрелыми ягодами светло-зеленая листва вишен щекотала лицо, крупные дымчатые сливы клонили ветки книзу, дразнили своей доступностью.
Петро тяжело вздохнул. Михаил, угадав мысли друга, сказал:
— Сидеть бы тебе сейчас в таком вот плодоягодном раю, заниматься черенками и саженцами. А?
— Теперь уже не скоро придется…
Они выбрались, наконец, на широкую чистую улицу с беленькими домиками и крашеными заборами. Во дворе одного из них мелькнула и исчезла, быстро взбежав по ступенькам крылечка, статная девушка в ярко-красном сарафане, с толстыми черными косами.
— Бабушка, Миша пришел! — донесся из открытого окошка ее испуганный голос.
— Ну, держись! — подмигнул Михаил. — Прямое попадание в сердце обеспечено. Две пробоины в своем я уже насчитал. После двух встреч.
Он открыл калитку и пропустил Петра вперед. Тщательно расчищенные дорожки, кувшины на перилах крыльца, желтые шляпки подсолнухов у свежепобеленных стен летней кухни, цветник перед домом — все это сияло такими густыми, сочными красками, будто солнце всю свою щедрость, всю свою животворную силу отдало одному этому уголку.
Но и дальше, за плетнем, увитым хмелем и повиликой, все было залито ясным, прозрачным светом: фруктовые сады, тополи, красные, зеленые, серебристые крыши домиков.
— Ну как, Михайло, моя Украина? — спросил друга Петро. — Ты все Клязьму похваливал.
— Да, брат, сдаюсь…
На крыльцо, вытирая передником лоб, вышла низенькая, полная старушка.
— Пришел, озорник? — довольным тоном сказала она. — Ну, заходите в хату. А это дружок? Пожалуйте. Любка, иди! Что спряталась?
Из-за спины ее выглянула девушка, лукаво улыбаясь одними глазами, черными и блестящими.
— Что, Любаша, прячешься? — крикнул Михаил, поднимаясь на крылечко.
— Я не прячусь.
— А почему убежала?
— Бабушке сказать.
— Посмотри, какого орла привел.
Бабушка вдруг вспомнила, что на кухне у нее жарится что-то, и поспешно скрылась.
— Бабушка вчера только о вас и говорила, — сказала, смущенно краснея, Любаша. — Пирожки вы забыли. Чуть не плакала. Да и мне досадно было.
— Ничего, — успокоил Михаил. — Пирожками и сегодня не поздно заняться.
Любаша проводила друзей в комнату. К ее и бабушкиному удовольствию, Михаил распоряжался как дома: заказал к вареникам холодной сметаны, сам отобрал курицу в борщ. Предложение Любаши нагреть воды и помыть головы оба одобрили без колебания.
Управившись по хозяйству, бабушка надела чистое платье, повязалась накрахмаленным платочком.
— Когда фашиста прогоним, отдадите за меня Любашу, Анна Афанасьевна? — спросил ее Михаил.
— Скорей гоните его, басурмана.
— Тогда отдадите? — не отставал Михаил.
Петру по душе пришлась жизнерадостная, общительная старуха.
— А что, Анна Афанасьевна, если сюда придут враги, — спросил он, — останетесь или уедете?
— Не придут они сюда, — пренебрежительно ответила Анна Афанасьевна. — Ни в жизнь он не переборет. — И, вздохнув, добавила: — Наш тоже воюет, еще с финской, Сереженька…
Перед вечером она вместе с Любашей вышла за ворота проводить гостей.
— Вы ж, сыночки, не забывайте нас, — дрогнувшим голосом сказала старуха. — Если что не так, извиняйте.
Любаша провожала их почти до самого военного городка. Обратно она побежала, не оглядываясь и не обращая внимания на то, что косы ее расплелись и рассыпались по спине.
Перед тем как войти в ворота, Михаил сказал:
— Эх, Петро, как тяжело на душе! Неужели таким вот придется под вражеским сапогом жить?
— Старуха никогда не покорится.
— Конечно! А Любаша… она ведь совсем молодая, жизни не видела.
Петро промолчал. Вспомнились ему мать с отцом, Оксана. Не скоро он их увидит, не скоро обнимет.
Возле казармы его ожидал расстроенный, взволнованный Федор.
— Куда ты запропастился на весь божий день? — накинулся он на Петра. — Мы уже вещички на машины положили. Через час выезжать.
— Куда?
— Да в лес. Степан уже уехал. Поклон тебе низкий передавал. Его в танкисты забрали.
— Ну и добре, — оживившись, ответил Петро. — Скорей на передовую попадем.
Петра зачислили в пулеметный взвод. Спустя день туда же назначили и Михаила Курбасова.
Об этом побеспокоился лейтенант Людников. Ему поручили командовать ротой, укомплектованной новым пополнением. Вскоре после прибытия полка в лес он увидел Петра и Михаила, с жаром споривших у разобранного «максима».
— Знакомая штука? — коротко спросил он, показав рукой на пулемет.
— В академии стрелял, — ответил Петро, поднимаясь с земли и отряхиваясь. — Не мазал.
— Подтверждаю, — сказал Михаил. — Петро Остапович здорово пулемет знает, — добавил он.
Лейтенант мельком посмотрел на них и перевел взгляд на пулемет.
— Проверим… Стреляете автоматически. После скольких выстрелов будете менять в кожухе охлаждающую жидкость?
Петро наморщил лоб, подумал.
— После тысячи.
— После тысячи? — вмешался Михаил. — По наставлению — после двух тысяч. И то вода не закипит.
Людников печально покачал головой. Привычным движением он вставил замок пулемета и сказал со вздохом:
— Доверь вам сейчас оружие! Не тыщу и не две, а всего-навсего пятьсот. И по наставлению и практически. Вижу, оба здорово знаете.
— Получимся — будем знать, — не смущаясь, сказал Петро. — Очень хочется стать пулеметчиком.
— Вы, видать, люди образованные, — задумчиво сказал Людников. — Сумеете…
— Высшее образование, — скромно сообщил Михаил. — Сумеем.
— Я и говорю: сумеете писарями служить. При штабе спокойнее.
Петро не понял, смеется над ними лейтенант или говорит серьезно.
— Таких, как мы, миллионы идут в армию, — сказал он, вспыхнув. — Так что же, всех в писаря? Нет, это не пройдет!
— У него брат подполковник, — сказал Михаил ни к селу ни к городу, кивнув на Петра.
— Это ни при чем, — ответил Людников, вытирая о траву пальцы, испачканные смазкой.
Однако на Петра он посматривал теперь с большим уважением и о переводе друзей в штаб, на писарские должности, больше не заговаривал.
В полку день и ночь шла напряженная учеба. Километрах в двух от землянок, на истолоченном учебном поле, практиковались в рытье окопов и ходов сообщения, по нескольку раз в день штурмовали опушку соснового леса, учились маскироваться, стрелять, ползать по-пластунски.
Через неделю, глядя на Петра, трудно было подумать, что у него еще недавно были пышные кудри, нежная, по-юношески свежая кожа на щеках. Он остригся, заострившееся лицо его огрубело, словно солнце и ветры дубили его долгие месяцы, Михаил, встречаясь с ним, критически оглядывал его выгоревшую гимнастерку с залубеневшими пятнами пота, красные от пыли и усталости глаза и насмешливо вскрикивал:
— Ну и вояка!
— А ты? На себя посмотри, — беззлобно откликался Петро.
— И я такой же, — охотно соглашался Михаил и весело разглядывал свои покоробленные, непомерно большие ботинки, с густо налипшей на них окопной землей.
Они вскоре привыкли и к своему новому виду и к тяжелому солдатскому труду. Однако настроение у друзей начинало резко ухудшаться. Сообщения по радио становились все тревожнее: после ожесточенных боев советские войска оставили Вильно, Брест, Белосток, Ковно.