Жанна, гневно сузив глаза, напряженно о чем-то размышляла. Судя по тому, как грозно поглядывала она на приближающихся бургундцев, вот-вот должна была последовать гибельная для нас команда «в атаку».
– Труби отход! – страшным голосом рявкнул я горнисту.
Какое-то мгновение мы с Жанной ломали друг друга взглядами, затем она сухо кивнула.
Грозно пропел горн, обещая уйти, но вернуться, и мы начали отход. Как вскоре выяснилось, решение это было совершенно правильным, ведь на берегу реки Уазы мы столкнулись с еще одним вражеским отрядом. Похоже, организатор засады чрезвычайно высоко ценил Жанну и не собирался выпускать ее из умело расставленной ловушки.
Мы с разгону врезались в опешивших бургундцев, которые явно не ожидали так скоро нас увидеть, и с ходу смяли их построение. Оглушительно зазвенели клинки, истошные крики раненых и умирающих, ржание лошадей и тяжелое дыхание воинов, сошедшихся в смертельной битве, далеко разнеслись по округе.
Управляя конем коленями, я что есть сил орудовал клинком, прикрывая Жанну слева, справа ее защищал шевалье де Мюнстаж. Мы побеждали, в этом не было никаких сомнений. И одновременно мы проигрывали, ведь сзади неумолимо приближался противник, втрое превосходящий нас числом.
К тому моменту, когда мы перемололи отряд, загородивший нам отход, подоспевшие бургундцы вступили в бой. Нас тут же отбросили, прижав к излучине реки, единственным путем отхода оказался так называемый Овечий брод. Все бы ничего, но после недавних обильных ливней река превратилась в бурный ревущий поток, а брод, через который еще на прошлой неделе перегоняли отары, теперь пропускал всадников в час по чайной ложке. Кони медленно брели один за другим, с усилием переставляя ноги, изо всех сил борясь с течением.
То и дело какого-нибудь скакуна уносило потоком, и тогда до нас долетали крики тонущего человека и прощальное ржание коня, полные смертельного ужаса. После того как погиб десятый кавалерист, остальные наотрез отказались идти смертоносным бродом. Тогда же несколько человек начали лихорадочно связывать между собой рыбацкие лодки, пытаясь наладить что-то вроде понтонного моста через Уазу. Но сразу было понятно, что еще до окончания постройки всех нас перебьют.
– Насколько ты предан мне, Робер? – кричит девушка.
– Дурацкий вопрос! – не задумываясь, рычу я в ответ.
Гудит и вибрирует щит, отбивая в сторону вражеский меч, не медля ни секунды, я выбрасываю руку вперед. Клинок с пронзительным скрежетом входит в живот противника, легко преодолевая сопротивление кольчуги. Охнув от боли, бургундец выпускает из рук меч, обеими руками хватается за рану. Лицо его резко бледнеет, и всадник валится вниз, под ноги топчущимся коням. Тут же передо мной возникает еще один противник, массивный бородач на вороном жеребце, в его правой руке описывает круги «утренняя звезда». От мощного удара мой щит едва не раскалывается пополам, левая рука сразу немеет, и я начинаю шипеть от злости. Мой меч блестит как молния, но противник ловко отбивает его небольшим треугольным щитом. Тут же откуда-то сбоку его пронзают копьем, покачнувшись в седле, бородач обессиленно припадает к конской шее. Лицо его вмиг утрачивает все краски, из кирпично-красного став пепельно-серым.
– Не жилец, – опытным взглядом определяю я. Припомнив, о чем меня спрашивала Жанна, кричу, пытаясь перекрыть шум боя: – Но почему ты задаешь подобный вопрос?
– Ты говорил, что любишь меня! – Странно, говорит она совсем тихо, но я отчетливо различаю каждое слово. – Твердил, что я дама твоего сердца.
Тут она, как это и свойственно женщине, слегка путает. Жанна сама попросила принять ее платок, я бы в жизни не посмел о том заикнуться. Но не станешь же спорить с любимой по пустякам, а потому я молча киваю.
– Тогда я прошу и приказываю: спаси мой меч!
– Какой еще меч? – с недоумением фыркаю я. – Мне бы твои заботы!
– Ты не понял, – в голосе Жанны звучит отчаяние. – Ты должен взять мой клинок и спасти его любой ценой!
– Без тебя никуда не уйду! – рычу я в ответ и тут же смахиваю голову какому-то бестолковому бургундцу, что назойливо пытается помешать разговору, а еще одного, спешенного, с силой бью сапогом, целя в нос.
Ушибленный выпускает из рук алебарду, воя от боли, прижимает ладони к лицу, из-под грязных пальцев хлещут ручьи алой крови. Тут же его подминает громадный жеребец, и я отчетливо различаю хруст костей под тяжелыми копытами.
– Я не могу бросить людей, которые в меня верят! – голос Жанны звенит, как натянутая струна. – Не бойся за меня, я знаю, что спасусь. И даже если попаду в плен, то обязательно сбегу. Но меч Карла Мартелла ни в коем случае не должен попасть во вражеские руки, иначе случится настоящая беда, это я знаю точно!
Приподнявшись на стременах, я окидываю взглядом сражающихся. Французы, прижатые к излучине реки, бьются как львы, но, несмотря на всю их храбрость, бургундцы медленно одолевают. Пока не поздно, нам надо прорваться сквозь их ряды, иначе конец!
– Перестроиться! – звонко кричит Жанна. – По сигналу пробиваемся вперед, в Компьень!
Поймав взгляд девушки, горнист вскидывает серебряную трубу к губам, перекрывая звуки сражения» звучит сигнал «Ко мне! Собраться возле знамени!», и тут Жанна целует меня. Ее губы, с виду сухие и обветренные, оказываются неожиданно мягкими и теплыми. Какой-то миг я ошеломленно хлопаю глазами, а затем целую ее в ответ. Похоже, в этот момент и начинает действовать пресловутая женская магия, поскольку я совершенно теряюсь во времени и пространстве. Вместо того чтобы спасать Жанну, безмозглый зомби, послушно забираю у девушки Пламень. Меч странно горяч, его рукоять будто пульсирует в ладони.
Пришпоренный конь зло визжит, вскинувшись на дыбы, под тяжелым копытом скрежещет и трескается панцирь какого-то бургундца. Яростно рыча, я принимаю на щит удар здоровенного как медведь детины. Пламень тут же обрушивается на врага, с легкостью вскрывая тяжелый панцирь, словно на воине не итальянский доспех, а умело раскрашенный картон. Мой жеребец прыгает вперед и бьет плечом коня, загораживающего дорогу, словно опытный игрок в регби. Тот приземляется на спину, вспенивая воздух тяжелыми копытами, бургундцы невольно подаются в стороны, опасаясь попасть под удар, и я вырываюсь из сечи.
Жеребец несется как стрела, я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы заметить, как троих французов, попытавшихся проскочить вслед за мной, поднимают на копья опомнившиеся бургундцы. Тут же враги раздаются в стороны, я с облегчением вижу, как несколько десятков французов, последние, оставшиеся в живых, вырываются из окружения. Во главе маленького отряда скачет Жанна, в руке девушка сжимает древко флага, а белое полотнище с надписью «Иисус» полощется на ветру.
Когда я врываюсь в Компьень словно выпущенный из пушки снаряд, городские ворота как раз закрывают. С вытаращенными глазами я гляжу, как стражники захлопывают тяжелые створки, а увесистый дубовый брус с грохотом ложится в пазы. Да что же это?! Они же видят, что следом за мной скачут наши воины, спасаясь от погони!
– Что вы творите, безумцы? – кричу я. – Немедленно распахните ворота и поднимайте гарнизон по тревоге, Орлеанскую Деву вот-вот могут захватить в плен!
Стражники, копошащиеся у ворот, не обращают на мои команды никакого внимания. Спрыгнув с коня, я приставляю старшему из них меч к горлу. Сержант судорожно сглатывает, боясь пошевелиться. Его лицо из багрового враз становится белым, на бугристом лбу проступают капли пота.
– Выполнять, сволочь! – голос мой смертоносно холоден, поэтому бросившиеся к нам стражники замирают, нерешительно переглядываясь.
– Что тут происходит? – рявкает кто-то властно. Резко оборачиваюсь, впопыхах я и не заметил, что ярдах в двадцати от ворот выстроены с полсотни воинов. Возглавляет их командующий гарнизоном Компьена капитан Гийом де Флави. И только тут я понимаю, что Бог все-таки любит меня!
– Господин капитан, прикажите немедленно открыть ворота и поднять гарнизон по тревоге! – бросаюсь я к капитану. – Орлеанская Дева попала в засаду, и ей срочно нужна подмога!