Изменить стиль страницы
4

— Я знаю, что меня ждет, позволь я вам довести до завершения ваш замысел, — начала Ирена. — Если бы все зависело только от вас, то есть от двоих из вас, то мне отсюда живой уже не выйти. Хоть вы еще и не объявили приговор, но он может быть только один. Ведь так? — усмехнулась она.

Цауна кашлянул и в некотором замешательстве переглянулся с Савелисом. Илмар слушал очень внимательно, он был в не меньшем смущении, чем его товарищи, но его смущение было радостным — изумление, преисполненное надежды.

Не дожидаясь ответа, Ирена продолжала:

— Вы полагаете, что продолжение этого заседания и его исход больше не зависят от вас и от меня и что теперь над нами довлеет рок. Не малодушно ли это — признать свое бессилие и отдаться во власть обстоятельств? Для чего же человеку дан разум, если он им не пользуется? Судьба… до сих пор она действительно играла нами, но сейчас настал момент положить конец ее капризам и самим взять вожжи в свои руки. Быть может, вам это придется не по вкусу, но тем не менее вы это сделаете, и результат заседания будет совершенно иным, чем вы предполагаете.

— Вы уклоняетесь от темы, — напомнил Цауна. — Говорите по существу дела, о своих поступках, по мне так хоть о своей правоте, если таковая в вашем воображении еще может существовать. И по возможности яснее, потому что ваши мистические фразы нас не интересуют.

— Я понимаю, вы торопитесь… — Ирена опять улыбнулась. — Ну хорошо, я буду говорить по делу, о своей правоте, потому что не будь ее у меня, я сегодня вечером не сидела бы здесь и не рисковала жизнью.

— Вы сидите тут не по своей воле, а потому что не знали, что вас ждет, — сказал Цауна.

— Да дай же сказать, что ты все время перебиваешь, — нахмурился Илмар.

— Ладно, ладно, раз не хотите, буду молчать… — обиделся Цауна. — Будем простаками.

— По правде говоря, вы и есть простаки, — продолжала Ирена. — Но об этом потом. Теперь попытаюсь выполнить ваше пожелание и буду говорить о своем деле. Раньше вы сами же сказали, что моя вина заключена в одном маловажном обстоятельстве. Вы не упрекали меня за то, что я работала в интересах жандармерии, что расследовала вину Вийупа в конкретном случае убийства и выдала его органам правосудия. Моя большая и непростительная ошибка заключается в том, что я погубила Вийупа лжесвидетельством — о его планах покушения. Да, это была действительно страшная ошибка, и я о ней сожалею, потому что я не желала, чтобы Вийуп понес более суровое наказание, чем предусмотренное законом за совершенное им преступление. Черепов мне ручался, что это всего лишь форма, пустяк, и в деле Вийупа он будет иметь мизерное значение. Я даже спросила, какой приговор ожидает Вийупа, и Черепов уверил меня, что от силы — несколько лет каторги. Еще он сказал, что если убийству барона А. не придать политического мотива, то оно будет признано тяжким уголовным и Вийупа приговорят к более тяжкому наказанию. А так на каторге его поместят среди политических, и он свой срок отбудет в сравнительно приличном обществе. Я себе представила, что оказываю Вийупу услугу, и потому согласилась дополнить мои показания несколькими выдуманными фразами. Лишь позднее я поняла истинное значение этой приписки, но тогда приговор был уже приведен в исполнение, и я была бессильна что-либо исправить. Ошибка моя огромна, она роковая, но я же не хотела этого. Меня обманули, и чтобы я не могла сорвать замысел Черепова, меня на время процесса отправили за границу. После этого Черепова повысили в чине, и лишь теперь я узнала, для чего ему так необходимо было представить дело Вийупа как политическое. Вы можете мне верить или не верить, но все, что я вам сказала, — правда. И если это так, то кто же настоящий виновник и кому сегодня надо бы сидеть здесь на скамье подсудимых? Я была только оружием в руках другого. Кто же заслужил более тяжкое наказание: оружие или тот, кто его употребил?

— Сознательно или несознательно, но вы причинили зло и нанесли вред не только Вийупу, но всему нашему делу, — сказал Цауна. — Конечно, если бы эти факты оказались достоверными и мы своевременно узнали о них, то, возможно, мы оставили бы вас в покое и избрали целью нашей мести Черепова. Теперь же дело зашло столь далеко, что изменить его ход невозможно. Черепов никуда не денется, дойдем и до него, но и вас помиловать мы уже не можем. Потому что вы знаете слишком много — в этом ваша беда. Никому не дано что-либо знать о нашем деле, а если кто-то знает, то в этом его преступление, и мы из чистой предосторожности должны сделать так, чтобы осведомленный больше не знал ничего.

— Теперь я возьму слово! — Илмар перебил Цауну и вскочил со скамьи. — Логика Цауны слишком груба и примитивна, и я ее отклоняю по нескольким причинам. Во-первых, потому что, если следовать рассуждениям Цауны, то мы наш акт правосудия превращаем в неприкрытое и трусливое спасение собственной шкуры. Мы хотели отплатить за несправедливость, проявленную по отношению к Вийупу, но вместо этого запятнали бы его память новой, еще большей несправедливостью. Та оплошность, которую Ирена Зултнер проявила по отношению к Вийупу, совершена была неосознанно — мы же свою вознамерились совершить сознательно, и это гораздо хуже. Я был тем, кто это дело начал, и потому мне принадлежит в этом случае решающее слово. Я дал обещание не только себе и не только вам и Анне, но также и Вийупу, что не допущу ошибки, не заставлю страдать невинного, а теперь вы хотите настоять, чтобы я нарушил свое слово. Вы не имеете права этого делать, вы понимаете это или нет? И если вы, Цауна и Савелис, попытаетесь завершить свой замысел, я окажу сопротивление всеми имеющимися в моем распоряжении средствами.

Илмар достал из кармана револьвер и направил его в сторону Цауны. Цауна, побледнев от злости, кусал губы.

— Ну, пошло-поехало! — воскликнул Савелис. — Ребята, возьмите себя в руки, не впадайте в детство! Если как следует подумать, Илмар прав, и нам надо основательно взвесить все еще раз до того, как что-то начнем делать.

— Если вы с Илмаром так милосердны и умны, то скажите, как из этой заварухи выйти с целой шкурой? — парировал Цауна. — Моя голова для этого слаба. Кто же тогда дороже: одна испорченная лживая женщина или трое способных, достойных борцов? Всем четверым не спастись — это ясно как божий день. В таком случае выбирайте — она или мы?

— Цауна, твоя кровожадность начинает оправдывать твою фамилию,[3] — сказал Илмар.

— Это не кровожадность, а здравый смысл, — ответил Цауна.

Илмар отошел от стола и встал рядом с Иреной.

— Не бойся, я обещал быть рядом, когда станет опасно, — сказал он.

— Я тебе благодарна, — Ирена ласково коснулась его руки. — Но мне опасность еще не грозит, — продолжала она, взглянув на помрачневшего Цауну и смущенного Савелиса, — вы не знаете, каким образом вывернуться из этой ситуации, не повредив шкуру, но вы совсем забыли, что кое-что зависит также и от меня, и не можете себе представить, что такое положение возникло не сегодня вечером, а существует уже несколько дней.

В подвале воцарилась напряженная тишина.

— Что вы… что вы хотите этим сказать? — спросил наконец Цауна.

— Сейчас все поймете, — сказала Ирена. — Вы глубоко заблуждались, сказав, что я тут сижу не по своей воле, а потому что не знала заранее, что меня ждет. Однако мне это было известно с позавчерашнего дня. И отнюдь не как предчувствие, как туманная догадка, а во всех подробностях, определенно и недвусмысленно. Вспомни, — она обратилась к Илмару, — в тот вечер, когда ты пришел ко мне, у тебя болела голова и я тебе дала порошок. До того момента я не знала ничего и хотела дать тебе настоящий порошок от головной боли, но по ошибке дала что-то другое. Приняв его, ты стал невменяем, начал бредить и невольно рассказал мне все, все. Я узнала все до последней мелочи о твоих замыслах, знала, что мне уготовано на этом заседании. У меня было два дня на размышление, и я могла избрать различные пути спасения от нависшей опасности. Я могла немедленно уехать в какое-нибудь отдаленное место, где вы меня не нашли бы. Я могла выдать вас Черепову, и теперь все вы пребывали бы в одном мрачном месте, называемом тюрьмой. Но могла я и кое-что другое, хоть это и было сопряжено с опасностью. Именно это я избрала, последовала за тобой, Илмар, на суд и села на скамью подсудимых. Понимаете ли вы, отчего я так поступила? Неужели только из жажды сильных ощущений?

вернуться

3

Цауна — куница (латыш.).