Всплакнет она при встрече обрадованно и примется обцеловывать сухими морщинистыми губами сына, невестку, внука, высокого, повзрослевшего, семилетнюю внучку Лолочку, обцеловывать ненасытно, неистово, меж поцелуями приговаривая: «Ах вы мои родные!.. Ах вы болезные, дорогие, как же я вас заждалась!»
...Полосатый шлагбаум упал перед самым капотом машины, хотя паровоза нигде еще не было.
— Ну вот, не мог побыстрей! Теперь вот сиди и снова жди... — с досадой заговорила жена.
Флора Семеновна располагалась на заднем сиденье, с Лолочкой, пухлыми пальцами в кольцах придерживая перевязанные бечевкой коробки, набитые яйцами. Яиц этих было закуплено перед отпуском несколько сотен (вся остальная снедь — колбаса, рыба, консервы — находилась в багажнике), и всю дорогу больше всего она опасалась, как бы они не побились от тряски, то и дело одергивая мужа, чтобы вел машину осторожнее. На крупных и желтых, как спелые дыни, коленях ее дремала болонка Чапа. При каждой встряске Чапа приподнимала курносую мордочку, приоткрывала блестящие черные, словно бусины, глаза, занавешенные прядками белой шерсти, и удивленно оглядывалась.
— Что-нибудь, что-нибудь у него да случится! — продолжала меж тем Флора Семеновна. — Никогда у него не обойдется без происшествий, господи!..
— Да ладно, будет тебе уж, мать! Вечно ты... — забасил, обрывая ее, сидевший рядом с отцом шестнадцатилетний Стаська.
— Ничего не «будет»! Голову надо иметь, если садишься за руль. Уж и того не мог сообразить. Вот и сиди теперь, жди, когда соизволит проехать!..
Алексей Васильевич ждал. Ждал терпеливо, молча. В зеркальце над ветровым стеклом видно было, как сзади остановилась еще одна легковушка, за ней — грузовик, автобус. Из автобуса полезли пассажиры, стали расползаться в стороны. Несколько человек прошли рядом с его машиной. Возле автобуса, на обочине, осталась лишь молодая женщина в летнем открытом платье и мальчуган рядом с ней, державший в руках тяжелую, туго набитую сумку.
Но вот и они направились к переезду. В зеркало были видны стройные ноги женщины, голая до плеча рука и волнистые темные волосы, закрывавшие половину лица. Должно быть, не первой молодости. А хороша! И откуда только берутся в здешних местах такие...
Но вот, обойдя шлагбаум, женщина остановилась, поджидая мальчугана, и обернулась к машине. Глаза ее встретились с глазами Васнецова. Женщина тотчас же отвернулась, вдруг вспыхнув, схватила мальчика за руку и торопливо направилась прочь.
Будто током ударило Васнецова.
Неужели о н а?!
Он познакомился с ней сразу же после войны, когда, демобилизовавшись, стал работать в фабричной многотиражке. Хотя в те годы все давали по карточкам, но время было кипучее, суматошное. «Женского персоналу», как выражался его покойный отец, в их текстильном краю было хоть отбавляй, часто устраивались складчины и вечеринки. Танцевали под патефон, пили брагу, заводили знакомства, любились, истосковавшись за годы войны по женской ласке и нежности.
Он, как работник многотиражки, часто бывал в цехах, видел молоденькую лаборанточку в аккуратном белом халатике, что, встречаясь с ним в шумных и тесных фабричных коридорах, диковатым ветром проносилась мимо, окатывая бывшего лейтенанта обожающе-испуганным взглядом больших темных глаз. Но он не обращал на нее никакого внимания: как-то была она ни к чему со своими полными губками и наивной влюбленностью.
Как-то раз, пробегая мимо, она, вся вспыхнув, сунула в руку ему записку. Поглядев ей вслед, он развернул записку и, пробежав глазами выведенные ровным школьным почерком строчки, усмехнулся.
Ему назначалось свидание.
Усмехнулся, но тем не менее к вечеру, начистив до блеска свои офицерские сапоги и пришив свежий подворотник к гимнастерке, все же отправился к зданию почты, где оно назначалось.
Был март, весна, погода стояла сырая и теплая. Бурно стаивал снег. По мостовой, по вытаявшим сизым булыжникам покатой базарной площади скакали мутные весенние ручьи. От голых берез старого городского парка накатывался сюда пьяный грачиный гомон.
Они удалились тогда на пустынную волжскую набережную, уединились от всех. Бродили и слушали, как по реке, шурша, идет лед, как вздыхает парная земля, оживая, исходит сырым туманом. Порой останавливались, она закрывала глаза, подымалась на цыпочки и, прижимаясь к нему, неумело тянула для поцелуя пухлые девичьи губы...
Осенью он уехал учиться. Кончив учебу, стал работать в столичной газете. С тех пор и забыл о влюбленной в него лаборанточке Зое, которой он сам когда-то дал имя Зорька, такое ласковое и нежное.
Женился на дочери генерала, но вскоре же после женитьбы его перестало тянуть к супруге, в домашний уют. Все чаще он стал ночевать у друзей или задерживаться на работе, имея по каждому случаю бурные объяснения с женой.
Как-то, когда еще Стаська ходил в детский садик, выбрался Алексей с женой и сынишкой на недельку в родные места и здесь случайно встретился с Зорькой.
Работала Зорька все там же, в лаборатории, только теперь уже, окончив техникум, стала ею заведовать. Жила по-прежнему в маленькой тесной комнатке вдвоем со своей старой матерью. Неужели она, такая красивая, молодая, не может найти себе жениха? — спросил ее Алексей. Она не ответила, отвернулась...
На другой день он уехал с ней на лодке на волжский остров. Уединились в густых тальниковых кустах. Было жарко. Алексей предлагал искупаться, Зорька отказывалась: у нее нет купальника, пусть он идет купаться один.
Он, наплававшись вволю, вернулся и настоял, чтобы пошла и она. Зорька долго отнекивалась, потом наконец согласилась, поставив условие:
— Только ты не смотри! Ладно?
Он изумился:
— Да ты что, в самом деле?.. Вот еще выдумала!
Она ушла на песчаную голую косу, а он остался сидеть в томительном ожидании, бесцельно пересыпая горячий речной песок из ладони в ладонь...
В тот раз он опять пытался внушить, что пора ей найти человека, с которым она бы могла связать свою жизнь. А она лишь упорно отмалчивалась или твердила, что никого ей не нужно, никого не любит она и никогда не полюбит. Он пошутил: «Даже меня?» Она отвернулась, заплакала...
Он, принялся ее утешать, уверяя, что она еще может найти свое счастье. Ведь человек не имеет права обрекать себя на добровольное одиночество! И потом, очень глупо верить, что в жизни возможен только один избранник. Вот если б, допустим, он сам, Алексей, кого полюбил и убедился вдруг, что не пользуется взаимностью, он бы нисколько не мучился, не огорчался. Нашел бы себе другую — и всё, все дела. Ведь жизнь предоставляет возможность такого широкого выбора!
...Потом приезжал он сюда еще раз, лет десять назад. Уже один, без семьи. И снова они увиделись.
Условились встретиться возле пристани утром следующего дня и отправиться вверх по реке пароходом.
Сам он явился минута в минуту, а Зорьки все еще не было. Ходил, с нетерпеньем поглядывая на пристань, на смоленом боку которой шевелилась, переливаясь, отражаемая водой золотая сеть, а особенно на тропинку, откуда должна появиться Зорька...
Вот уж и пароход показался снизу, прогудел приветственно, густо, вешая над трубою султан белого пара. Алексей с нарастающим беспокойством глядел на тропинку, но она по-прежнему была пуста.
Черт знает, сама настояла на этой поездке — и ставит его в такое нелепое положение! Ведь это надо же, а?!
Пароход, замедленно шлепая колесом, подвалил, тяжело засопел мятым паром, навалился бортом на рваные автопокрышки, которыми был увешан смоленый бок пристани. Запахло нефтью, нагретым машинным маслом, канатами; пристань качнулась, жалобно заскрипела, и сразу на ней стало темно.
Бросили сходни. С палубы покатились бабы с мешками, с корзинками наперевес...
Но вот уж и сходни пусты, сели последние пассажиры. На пароходе отбили положенное количество склянок, дали отвальный гудок...
Алексей потерянно взглядывал то на тропинку, то снова на пароход, соображая, что ему делать. Сходни уже убрали. Вот пароход снова зашлепал плицами, отваливая, погнал перед собою воду вперед, когда далеко, в самом конце тропинки, показалась о н а в своем габардиновом светлом плащике. Подошла, дыша глубоко, вся розовая, взволнованная, стрельнула в него счастливым и виноватым взглядом. Алексей, подхватив ее на руки, поставил на уходящую палубу, прыгнул сам и спросил: