1
Нас предостерегали, говорили, что лед еще не окреп, приводили случай, как в прошлом году на этом водоеме провалился один слишком нетерпеливый любитель подледного лова, но мы с Николаем Васильевичем, шофером газика, все же решили рискнуть.
По дороге к нам пристал еще один рыбак, по фамилии Полонский. Он был одет в оленью доху, сказал, что работает на телевидении, и назвался киноинженером.
...Лед, на наше счастье, держал, хотя река стала лишь несколько дней назад. Но неожиданно пала оттепель.
Местные рыбаки подтвердили, что в прошлом году в самом деле был случай, когда приезжий молодой рыболов двинулся в одиночку по еще не окрепшему льду с рюкзаком на спине и провалился под лед на середине широкого плеса. Звал на помощь, долго боролся, стараясь всеми силами выбраться, ободрал до костей ладони, оставляя на темном льду красный кровавый след, но лед обламывался под руками. А кругом не оказалось ни души.
Нашли его на другой день неподалеку от берега. Он вмерз в лед, так и не сумев одолеть последние эти метры.
...К вечеру рыбаки стали покидать водоем. Группами и в одиночку, с деревянными ящиками через плечо, выбирались они на крутой лесистый берег, вытягивались в редкую цепочку и, придерживаясь русла, устало брели кто в деревню, а кто к далекой железнодорожной станции.
Скоро изъязвленный черными оспинами лунок плес реки опустел. Осталось только нас трое.
Мы не спешили. На высоком берегу ждал нас старый, потрепанный газик, и мы решили, заночевав в деревне, остаться ловить и на следующий день. Не торопясь уложили снасти, подобрали набросанные возле лунок груды колючих, еще шевелящихся окуней и скользкой, холодной плотвы, снесли все в машину и через полчаса ухабистой лесной дороги уже въезжали в пустую и темную деревенскую улицу.
Остановились возле сельмага. Здесь оказалась стоянка рыбацких машин и было немало рыболовов.
Сельмаг еще не закрылся. Со стекольным дребезгом бухали двустворчатые входные двери, впуская и выпуская покупателей, и косые полосы света плясали на захлюстанном, в месиве мокрого снега, крыльце.
Мы тоже зашли.
У прилавка теснились две очереди. Между ними разрывался от усердия хромой, до красноты запаренный продавец. Он подскакивал кузнечиком, норовя обслужить одновременно и рыболовов, стоявших отдельно, и деревенских женщин; его задубевшие, в черных трещинах пальцы спешно хватали мятые рубли, стукали на прилавок запотевшие поллитровки, шлепали на весы жирную мокрую селедку, хлеб, кульки с пряниками, толстые палки колбасы.
Порой, ожидая замешкавшуюся бабу, тылом ладони он смахивал пот со лба, привычным жестом отводил руку за спину, вытирал о грязный халат и, наверстывая упущенное, с двойным усердием принимался обслуживать покупателей.
По замызганному, в серой кашице снега дощатому полу бегала желтой масти дворняга. В толчее она попадала лапами кому-нибудь под ноги и отчаянно взвизгивала. Рыбаки вздрагивали от неожиданности, добродушно поругивались, а из женской очереди доносился старушечий голос:
— Нерка, поди сюда, подлая... Я тебе вот!
Мы купили что нужно и спросили женщин, у кого в деревне можно найти ночлег.
Переглянувшись, они назвали какого-то Афоню-кривого и наперебой принялись объяснять, как найти его дом.
— Господи, да что это мы!.. — спохватилась одна из женщин. — Вон ведь его старуха стоит, хлеб получает. Идите и скажите ей.
— Ты лучше сама ее покличь.
— Бабка Алена!.. Бабка!.. Не слышит, старая.
— А пустит она?
— А вы попроситесь получше.
— Чего там «получше»! Они всех пускают, — с ехидцей добавил кто-то.
2
Низенькая, круглая бабка Алена, оказавшаяся хозяйкой желтой дворняги, сначала внимательно нас оглядела, потом ответила на вопрос.
— Пойдемте, милки, пойдемте, места, чай, не пролежите... Дом у нас большой, хватит на всех.
Кликнув Нерку, она, как колобок из сказки, покатилась впереди. Мы двинулись следом.
Сзади заурчал наш газик. Николай Васильевич включил фары, и в голубоватом их, рассеянном свете вдоль дороги вытянулись и поплыли, пересекаясь, наши длинные плоские тени.
Нерка то и дело забегала вперед, оборачивалась, поджидая старуху, и тогда глаза собаки в свете фар жутко вспыхивали диким зеленым огнем.
Старуха оказалась из разговорчивых и еще по дороге принялась рассказывать о своей семье.
Живут они вчетвером — она со стариком да сноха с малолетней дочкой. Избу новую в сорок втором году поставили, после того как женился их сын. Был у них сынок, Вася...
— Уж краса́вик такой — загляденье одно, а не парень!.. На флоте служил, в моряках. А до этого на студента обучался. Война началась — ихнюю училищу-то закрыли, приехал он домой, захотел жениться. Мы это ему: погодил бы, сынок, время-то уж больно такое... того и гляди, на войну заберут. А он: нет, не могу, слышь, маманя, уж очень она нравится мне...
Свои, деревенские-то, уж как за ним увивались, а он на их и бровью не ведет. Привез городскую, ученую. Поглядели мы со стариком — девчонка чернявая, тоненькая, худая эдак собой, некормленая, видно, как есть одни глазищи. Знамо, в войну-то какие харчи! И больно уж молчалива, — видать, с карахтером, гордая...
Не понравилась нам она поначалу, — ну да, думаем, бог уж с ими, как сами хотят, им жить.
Пожила она у нас эдак с месяц, — видим, нет, не угадали мы со стариком. Не то чтобы дома сидеть да книжки читать али там в гулянье ударилась — нет! И со скотиной управится, и в избе охотится, скажи, за каждой пылинкой. Золотые руки оказались у девки! Все сама перечистит, перемоет, перестирает...
Отдохни, скажу, бывало, моя ненаглядная. Ведь ты у нас как тростиночка тоненькая, того и гляди, переломишься пополам. Ну что вы, скажет, маманя! Это я только с виду такая...
Вася-то вскорости в лесничество определился, выписали лесу. Старую избенку продали, большую возвели... Пооправилась она у нас, Нина-то, на работе да на свежем воздухе, поокрепла. Смотришь, бывало, идет по деревне — ровно лебедь плывет, бабы и те на ее любуются. Вот только не пришлось им с Васей в избе-то новой пожить, друг на друга поликоваться...
Старуха вздохнула, переложила кошелку с хлебом из одной руки в другую и продолжала глухим, надтреснутым голосом:
— Получил он, милый мой, повестку. И хоть срок-то ему не вышел, все одно забрали, на годы-то ведь не больно смотрели тогда...
Старик мой в болезни лежал, с Васей попрощался дома. А мы провожать пошли. Собрали их, как сейчас помню, вот в эдакую же пору, зимой, возле Совета. Вася-то здоровенный такой, выше всех... Ну, держится хорошо, крепился все, а вижу, сердечко-то у его тоскует. Как стали прощаться — не вытерпел он, махнул вот эдак рукой: дескать, эх!.. Чуяло, видно, его сердечко, что уж не вернуться ему...
Потом ничего, успокоился, обнял нас: дескать, ладно, маманя, не плачьте. И ты, Нина, тоже. Ждите меня.
Повели их на станцию, нам провожать уж не разрешили. Вася-то наш впереди всех идет, а все равно его видно. Идет-идет — нет-нет да и оглянется. И все машет, все машет эдак вот ручкой-то: дескать, ну!.. Все машет...
Не вытерпели мы тут, побежали за им. А ноги-то у меня вдруг сделались вроде как ватные. И к голове чернота какая-то подступила, не помню уж, как и домой довели...
Она замолчала. Полонский протянул мне сигареты. Закурив, мы поравнялись со старухой и снова пошли рядом.
Та продолжала, немного оправившись:
— Служил он на Северном море, на самом вьюжном. И получили мы от его всего три письма. Пишет, что непогодь там у их, на море-то, волны большие... Забыла, как это по ихнему называется. А ночи так и конца нету...
Тосковала Нина-то по ём, сильно тосковала. Днем-то, бывало, ничего, никакого виду не окажет, а как придется утром иной раз постелю ее убирать, так и начнешь из-под подушки платки ее носовые вытаскивать, один другого мокрее...
Собрали мы ему посылку, — Нина-то и рукодельница была, чулки это из шерсти связала, перчатки, шарф, — все, думаем, потепле ему воевать там будет. Я положила туда колобочков, — уж больно любил он мои, домашние-то! И только успели послать, а на пятый-то день и приходит эта черная бумага... Погиб наш Вася. Убил его немец. Ну!..