— Я же сказал: побежали за ней! Не ясно, что ли?
Женька, прицеливаясь кием, брякнул:
— Пузырь за ней всю жизнь бегает — никак не угонится!
— Ты! — начал наливаться кровью Модест. — Ты что сказал?! Да я тебя!..
Неизвестно, что сотворил бы Модест с неразумным Женькой, если бы не вошел главный агроном и первый заместитель директора Василий Сергеевич Аверин.
— Собрались? — спросил он тенорком, обегая всех взглядом. — А техника стоит?
Василий Сергеевич вырастил нынче небывалый урожай капусты и после этого стал говорить громко, других не слушая, и в голосе его появилось раздражение.
Легкого Женьку выдуло в коридор, и он, высовываясь, делал знаки остальным.
— Ну, а ты, не наигрался? — повернулся Василий Сергеевич к Павлуне, что смирно отирался у стенки.
Павлуня, косолапя от смущения, зашагал к двери — в нее, узкую, когда-то уже успели проскочить, как намыленные, и тощий Иван Петров, непревзойденный в речах, и круглый Модест, солидный в движениях. Они стояли в коридорчике, тянули шеи, слушали.
Инженер присел к шахматному столику и что-то быстро писал. Вид у него был такой деловой, что надо бы ходить на цыпочках и говорить «тссс!».
Аверин бросил на него подозрительный взгляд, потом поглядел на Бабкина и своим новым, недавно приобретенным раздражительным голосом спросил, думает ли звеньевой вообще сегодня приступать к работе или он собирается и дальше гонять шары.
Инженер улизнул, сунув бумажку в карман и покачивая головой. В красном уголке остались только Аверин да Бабкин, не считая народа, торчащего в дверях.
— Вика сбежала, — начал было объяснять Бабкин главному агроному.
Но Василий Сергеевич, не дослушав, зашумел:
— Это не твоего ума дело! Твое дело — указания выполнять! Вот и выполняй!
Бабкин, потемнев, подошел к телефону, поднял трубку.
— Директора можно? Ефим Борисыч, Бабкин это. У нас трактора стоят, а мне говорят: не мое дело.
Главный агроном выхватил из рук звеньевого трубку и сказал в нее сердито:
— Ефим Борисович, мы эти мелочи сами уладим! Что? — Он послушал и, сведя обгорелые брови, закричал так, как мог позволить себе кричать только мастер высоких урожаев: — А я считаю, что не всякому нужно лезть в дела руководства! Полагаю, что данный случай вообще не касается дирекции! Здесь инженер разберется! Что?! Может, мне лично бегать за всякой заправщицей?!
Трубка задребезжала. Василий Сергеевич отодвигал ее все дальше от покрасневшего уха, морщился: когда Громов сердился, он гремел. И главный агроном, заметно сникнув, стал отвечать потише, но все еще с раздражением:
— Хорошо, я дам указание! Да-да, прослежу лично! Конечно, это и меня касается! Да, понимаю, не маленький.
Он положил трубку, потом медленно надвинулся на Бабкина, встал над ним, огромный, как Змей Горыныч. Бабкин, подняв лицо, смотрел прямо в его глаза, не моргая, не бледнея. Крепким боровичком врос он в землю — не сковырнуть просто.
— Чего смеешься? — хмуро спросил Аверин. — Рад?
Бабкин чуть усмехнулся:
— Доволен. Здорово он вас.
Василий Сергеевич трахнул кулаком по зеленому бильярду — подпрыгнули шары. Отдуваясь и остывая, Аверин удивленно смотрел на звеньевого:
— А ты пробивной. Прямо таран!
Инженер, появившийся снова тут, тоже смотрел на Бабкина с изумлением.
— Ну зачем же так сразу-то? — пробормотал он, обращаясь к Аверину за поддержкой. — Можно и без паники. Если каждый да прямо к директору!.. — И он покачал головой.
— Давай сюда Вику-чечевику! — зашумел на него Василий Сергеевич. — Я из нее гречку сделаю!
Инженер ответил обиженно и звонко:
— Я дал указание, чего еще! Не самому мне за ней бегать — я не спринтер!
Голос его сорвался, инженер замолчал. Аверин наступал на него, тот пятился, но глядел упрямо.
— Я слетаю! — вызвался Женька — он уже застоялся и жаждал действия. Пробегая мимо Бабкина, дернул его за руку: — Молоток!
Модест тоже сдержанно похвалил звеньевого, когда они вышли на воздух и Аверина поблизости не было.
— Молодец! — сказал он. — Врезал. Пусть не рычит. Капустник.
Модест когда-то жил по соседству с Авериным, поэтому считал себя вправе говорить о нем за глаза всю правду, пусть самую горькую.
Павлуня подошел к брату, поглядел синеоко и высказался:
— Как ты его! Он даже весь...
Звеньевой молчал. Брови у него были сведены, рот комочком, а глаза — острее лезвия, только чуть поблескивали. Если у Бабкина лицо вырублено из неподатливого темного камня, то у братца его оно сработано из бледного воска. Синие глаза Павлуни кажутся чересчур яркими на этом воске.
— Бежит, — сказал Павлуня, приглядываясь.
По дороге тяжело топал Женька с чемоданом. Он подбежал к Аверину, плюхнул ношу на землю, прерывисто доложил:
— Поймал! На остановке! Она — ни в какую, а я вещички хвать! И — деру! Теперь никуда не денется. Тут будет!
И верно: минут через десять из осеннего утреннего дождичка выплыла Вика.
— Иди, иди, я тебя сейчас!.. — таким голосом пообещал главный агроном, что Женька даже поежился от возбуждения: будет крупный разговор, а может, и целый скандал.
![Деревянное солнышко img_27.jpg](https://litlife.club/books/234120/read/images/img_27.jpg)
И вот она появилась. В светлом плаще, в легких сапожках, с карамелькой за щекой. Словно лебедушка проплыла мимо замасленных медведей, ни на кого не глядя, не опуская гордой головы. Трактористы, видно, так здорово накричались, что теперь весь запал у них потух, и они встретили красавицу только тихим ропотом. Главный агроном, нагнав ее и торопливо шагая рядом, начал:
— Что это вы, однако! Столько народа ждет!
Статная Вика посмотрела на Аверина своими загадочными, в меру подмалеванными глазами.
— Лоб грязный.
— Чего? — Василий Сергеевич поспешно вытащил платок, стал тереть свое лицо.
— Да нет же! — отобрала она платок, мазнула по нему кошачьим острым язычком и принялась у всех на виду оттирать лоб главного агронома и первого зама.
Народ захихикал. Модест проворчал.
— Работать надо. Заправляться пора.
— Миленький! — со смехом ответила ему Вика. — Да я тебя в первую очередь! Подъезжай скорей!
«Нет уж, пусть Бабкин вперед!» — решили и молодые и старые механизаторы, до которых докатился быстрый слух о Мишиной смелости в разговоре с Громовым.
Возле мастерской затрещали пускачи, низко загудели дизели. Бабкин на синем колеснике передом поехал к заправке. Следом сунулся было Павлуня, его осадили.
— И постарше народ в наличии имеется! — веско сказал со скамейки Иван.
Павлуня спорить не посмел: Бабкин был далеко, у самой заправки, а без него храбрость братца таяла, как легкий утренний туман.
Новоиспеченный разнорабочий Женька весело подпрыгивал в кабине Бабкина. У Павлуни ему делать нечего: он терпеть не мог тащиться в хвосте. С трактора дальше видно, чем с земли. Он подмигнул сверху заправщице — та в ответ показала кулак и тут же засмеялась, обнажив славные зубки. Вика скинула плащ да сапожки и теперь, в валенках с галошами, в халате, не казалась белой лебедушкой, а стала просто красивой девчонкой. На нее можно и поворчать, что и делали сейчас механизаторы. Вика огрызалась весело.
— Моя мать несется, — вдруг сказал с недоумением Женька. — Чего она тут потеряла?
К мастерской широкими шагами шла Лешачиха. Она остановилась у ближнего трактора, спросила о чем-то механизатора, тот показал пальцем в сторону Бабкина.
— Тут мы! — высунулся Женька, размахивая шапкой.
Настасья Петровна подошла к парням, протянула звеньевому листок. Это выла повестка из военкомата.
ТАНКИСТЫ
Василий Сергеевич, прочитав повестку, сказал:
— Та-ак! Значит, уходишь. — Досадливо посмотрел на Бабкина, словно тот в чем-то провинился. — Говорил ведь я! Не послушались! Вот и прощай, твое звено!
— Ничего не прощай, — возразил Бабкин. — Народ-то вот он, весь тут.