— Вон он, — осевшим голосом сказал в зале Трофим, — вот он, хлебушек наш.
— Наш! — живо ответил ему Женька. — Общий!
— Товарищи! — сказал, взбежав на сцену, Семен Федорович. — Предлагаю избрать в президиум тех товарищей, которые своим трудом куют славу родного совхоза! — Все захлопали, а когда установилась тишина, секретарь продолжил: — Так попросим же сюда, к этому караваю, лучших наших механизаторов!
Зал колыхнулся и затих. Семен Федорович пошуршал бумажкой и зычно стал читать, делая значительную остановку после каждой фамилии:
— «Авданин... Авдеев...»
Смущенно покашливая в кулак, ссутулив богатырские плечи, пошли на сцену совхозные парни.
— «Бабкин»! — громко произнес парторг.
Кто-то засмеялся:
— Это который?
— Это наш! — тут же отрезал Трофим. — Климовский! Иди, звеньевой!
— Двигай, Миша! Вали! — спешил показаться народу Женька. — А то сам пойду! — И он захлопал что было сил.
Люди подхватили. Бабкина выпихнули в проход, и он, сердитый, пошел на сцену, глядя под ноги.
Женька вертелся, толкался, ему было тесно и жарко в просторном зале, где справа сидел Павлуня, слева — Боря Байбара, а впереди и сзади — все свои, свои.
Когда стали давать премии, Женька отхлопал все ладони, чтобы только не сидеть без движения. И Павлуня отхватил грамоту. Женька закричал:
— Бери ее, Пашка! На стеночку ее, в рамочку!
Закручивая грамоту, Павлуня деревянно и кособоко побрел на место, со света в полутьму, в веселые хлопки. Багровые огни плясали по его щекам.
— А другим премии, — шепотом просвистела тетка.
Павлуня на ровном месте заплелся ногами, погремел в проход, ломая грамоту. Женька захохотал.
— Эй, листок подбери! — крикнул он не со зла, не по глупости, а просто, чтобы все его услыхали.
И в тот же миг тетка ядовито отбрила:
— А у тебя и такой нету, тюремщик!
Вокруг зашумели. Женька вскочил, побежал к выходу.
— Куда, куда! — встал на сцене Ефим Борисович. — Мы еще не все сказали, сядь! Да подержите его кто-нибудь!
Женьку схватили, притянули к сиденью — из железных лап трактористов не вырваться. Секретарь парткома прочитал:
— «Партком, дирекция, рабочий комитет, отмечая хорошую работу товарищей, объявляют благодарность...»
И тут Женька, не ожидавший уже от жизни ничего путного, услыхал свою фамилию! Он начал медленно подниматься, открывать рот, но его опять усадили. Тогда, развалясь, он стал расслабленно щуриться на красное сукно, на каравай. В голове пошли малиновые звоны. Воровато поведя глазами, Женька увидел расплывающееся лицо матери и совсем размяк.
В перерыве Женька томно слонялся по клубу, испытывая непонятное желание: спрятаться от людей и остаться наедине со своими разлохмаченными мыслями. А народ путался под ногами, шумел, плясал под оркестр, щелкал бильярдными шарами.
Женька толкнулся в дверь.
Праздник широко разгулялся по совхозу. Светились окна, заливались баяны, звенели гитары, заслуженно отдыхали люди, чтобы с зарей снова выйти в поле.
Женька забрел в Климовку — здесь было потише. Молчали и не шумели телевизионными голосами раскрытые окна домов. «Спят старушки», — успокоился он, усаживаясь под окошком Веры Петровны. Над сплетенными кронами тополей размахнулось светлое, в частую золотую крапинку летнее небо. Поглядывая на него, Женька стал баюкать и лелеять свою неожиданную радость. «Как это парторг сказал? — медленно перебирал он в памяти. — «За хорошую работу объявить благодарность...» Женька закрыл глаза: да, приятно. И не то хорошо, что благодарность, а то замечательно, что все слыхали, особенно тетка проклятая!
— «Ромашки сорваны, завяли лютики», — послышалась песня. Это из клуба возвращались три сестрицы из звена Бабкина.
Женька вскочил — даже в Климовке не осталось тишины! Куда податься?
Женька посмотрел на берег: там мотался хвостатый рыжий костер. Возле него мелькали тени. И Женьке вдруг так захотелось к людям, что он тут же побежал к ним — прямиком, не разбирая дороги. Колоски подорожника свистели по его ногам, следом дымились лопухи.
Он разыскал Бабкина и Павлуню. Братья сидели сычами и смотрели, как у костра танцует с ребятами Чижик.
— Толстая, а прыткая! — сказал Женька, бросаясь рядом с Бабкиным на траву.
Никто ему не ответил. Братья любовались девушкой, не осмеливаясь появиться перед ней в резком, прыгающем свете костра.
Зато не сиделось Женьке. Он подскочил к Татьяне, схватил ее за руку и молча повел куда-то.
— Куда ты? — взмолилась девушка, но Женька напористо подпихивал ее к тому месту, где сидели Бабкин с Павлуней.
Оба вскочили перед Татьяной. Устало отдуваясь, Женька сказал ворчливо:
— Гулять за вас я буду, да? Провожаться, что ли, мне идти?
Девушка засмеялась. Бабкин посмотрел на Павлуню и не увидел, а почувствовал его просящий взгляд.
— Холодно, — поежилась Чижик. — Домой пора.
Она пошла берегом, белея в темноте кофточкой. Бабкин провожал ее отчаянным взором.
— Ой, мама! — вздохнул Женька.
Бабкин обернулся к брату:
— Пашка! Ты тут посиди. Я пойду.
Павлуня не ответил. Бабкин махнул рукой и пустился догонять девушку. С минуту было видно, как они рядом шли берегом реки, потом только едва белела во тьме ее кофточка.
— А я? — тихо выговорил Павлуня, глядя на это пятнышко. — Я как же?
— Найдем и тебе! — беспечно отозвался Женька. — Мало ли толстых на свете!
Он завалился носом к кузнечикам, стал слушать их. Но Павлуня мешал ему: все сопел и хлюпал над головой.
— Помереть спокойно не дадут! — проворчал Женька.
Поднялся и пошагал домой. Он услыхал за спиной торопливые шаги. Оглянулся: его нагонял Павлуня.
— Ну чего тебе?
— С тобой, — забормотал братец. — Одному плохо...
— Валяй! — милостиво разрешил Женька и, жалея Павлуню, подумал: «А верно! Чем одному — лучше в омут головой!»
БУДНИ
Наутро у сторожки собрались все: загорелые бабушки в клеенчатых фартуках и кедах, хмурый, бледнолицый Павлуня в майке и соломенной шляпе, жизнерадостный Женька в одних плавках.
Бабкин опаздывал — такого с ним еще не случалось. Все тревожно поглядывали на дорогу.
Но вот звеньевой появился. Он брел не от Лешачихиного дома, а откуда-то со стороны речки, лениво помахивая прутиком. На него коршуном набросился Павлуня:
— Ты всю ночь где-то, а за тебя переживай! Понимать надо о людях!
— Ладно тебе уж, — улыбнулся Бабкин. — Ящики привез?
— Я тебе что — лошадь? — огрызнулся Павлуня. — Варвара я тебе? Я один разве все могу? И ящики надо, и трактор вон заправить... — Павлуня и сердился тоже длинно, нудно, не как все люди.
Бабкин послушал-послушал, потом пошел в сторожку и завалился в сено. Бабушки переглянулись. Женька шмыгнул следом за звеньевым, затормошил его:
— Где были-то? Рассказывай! О чем говорили?
— Да ни о чем. — Бабкин засмеялся в сено. Он был весь мягкий, добрый, податливый. — Гуляли мы...
— Чудак ты! — недовольно сказал Женька. Бабкин слушал, как за фанерной стенкой Павлуня визгливо ругает мальчишек, и удивлялся, что голос братца так здорово напоминает теткину сварливую глотку.
— Шумит! — кивнул Женька.
— Шумит — это лучше, — ответил Бабкин. — Ты уйди, пожалуйста, дай мне отдохнуть минутку.
— Сильна любовь-то, — покачал головой Женька. — Такого парня свалила!
Он постоял, подивился и вышел на солнце. Перед ним тянулись грядки, длинные да скучные. Бабушки ловко дергали морковные хвостики, вязали их в пучки, укладывали в ящики. Это было только самое-самое начало, и до сплошной уборки еще не дошло.
— Когда же она, проклятая, совсем-то вырастет? — встревоженно спросил Женька.
Климовские бабушки с гордостью отвечали:
— И-и, когда! Знаешь, как ее, родимую, растить-то!
— С толком надо! — врезался в разговор сердитый Павлуня. — С чувством, а не так — лишь бы! Давай вставай!
![Деревянное солнышко img_18.jpg](https://litlife.club/books/234120/read/images/img_18.jpg)