Толпа постепенно проредилась и составилась в нечто вроде нестройной очереди, вдоль которой тенями метались взад-вперед старавшиеся быть незаметными посланники Нижнего подразделения, пытаясь выцепить из нее то одного, то другого, но их самих отпихивала от людей бдительная стража. Поскольку большинство стоявших в очереди были в хаки, вся сцена очень напоминала то, что на Земле творилось в былые дни у общественного туалета под аркой на вокзале Виктории, когда там останавливался армейский поезд. Лицо Петра просветлело, потому что из Нижнего подразделения раздались петушиные крики, которыми обычно встречали его приход.
– Самая поганая работа – на границе полномочий, – сухо заметил Ангел Смерти.
– Но я же это заслужил! – самодовольно хмыкнул Петр. – Ты только подумай, каково теперь Иуде.
Он с разбегу вломился в самую гущу, где стража с трудом удерживала толпу, и угрозами, криками, убеждением, а иногда – грубоватыми толчками и пинками, начал пропихивать усталых мужчин и женщин вперед, отмахиваясь от полупрозрачных, слабых, но очень настырных духов, пытавшихся ухватить кого-нибудь и утащить в сторону.
Какой-то шропширский егерь только что получил поддельный пропуск вместе с заверением от легконогого посланца Нижнего подразделения, что вход на Небеса расположен вот тут прямо, за углом, и теперь его настойчиво подталкивали в этом направлении, – но могучая рука ухватила его за шиворот и рванула назад, а другая рука ухватила посланца за грудки, а над его головой раздался громовой рев: «А ну пшел вон, гаденыш!». Тут же солдату объяснили, что происходит, обычным казарменным языком.
– А меня-то за что, начальник? – перетрусил егерь. – Я и бабы-то не видал, кроме ангелов, месяцев хренадцать. Я сам из Яффы. А ты откуда будешь?
– Из Нортгемптона, – ответили ему. – Давай назад шагом марш и держись ко мне поближе.
– Э, слушай, а ты не Чарли Брэдло, про которого мне папаша рассказывал? Я помню, ты еще говорил…
– Я тебе еще не то скажу. Это, ты смотри, там твой сержант треплется с бабой в красном – видишь? Хватай его и тащи сюда, бегом.
В это время какого-то офицера-шотландца с глубоко запавшими глазами, словно выпавшего на время из всеобщего гвалта, держал за пуговицу некто очень благочестивого вида, объяснявший ему, что, по логике его древней родовой веры, горец не только безвозвратно проклят, но что это его проклятие было предопределено еще до Сотворения Мира.
– Да, на это нечего возразить, нечего возразить, – печально лепетал молодой человек. – Что ж, пойду с вами.
И он уже сделал шаг в сторону, когда между ним и его собеседником вклинилась худая низенькая фигурка, державшаяся, впрочем, с большим достоинством.
– Месье, – сказал коротышка, – вас успокоит, если я вам скажу, что я… что я был Жаном Кальвином?
Благочестиво выглядевший собеседник чертыхнулся, как положено всем пропащим душам, плюнул и отошел, а шотландец повернулся к Кальвину и по пути к Вратам погрузился в обсуждение тонкостей и разночтений, встречающихся в литературном труде под названием «Наставление в христианской вере».
С другими бывало сложнее. Некая Женщина, простоволосая, с голыми руками, глазами, пускающими молнии, танцующей походкой шла вперед, хотя и видно было, что очень устала, гоня перед собой толпу сомневающихся, хрипло крича на них. Когда кто-то попробовал крикнуть ей что-то обидное, вроде «А ты им скажи, кто ты такая! Ты всем скажи, пусть слышат!» – она не полезла в карман за ответом. С другой стороны толпы ей вторил Иуда, подзадоривавший людские души в очереди раскатистыми криками, как торговец армянскими коврами на рынке:
– А вот он я, самый я, самый-пресамый настоящий! – кричал он. – Я именно такой, как про меня говорят. И еще хуже, ребята, гораздо хуже! А это значит что? А это значит, что у вас-то, ребята, рай в кармане! Сюда проходим, пожалуйста. Обителей много, господа и дамы, мест полно! Хар-р-рошие обители! А на этих позорников даже не смотрите, все к нам, все к нам! Вера и надежда! Уповать не забываем, господа!
Когда ему приходилось сталкиваться со сложными случаями, например, когда к нему обращались те падшие, кто устал терпеть жизнь и нашел выход сам при помощи ружья или ремешка, он становился перед ними и начинал рассказывать о своем собственном конце, и делал это столько раз, сколько требовалось, чтобы они настолько его возненавидели, что поднимались с земли и посылали ко всем чертям. Здесь в дело вступал Святой Лука с вальяжными спокойными манерами, который уводил Иуду в сторону и постепенно заглушал его восточный поток красноречия.
Так медленно, но верно, шаг за шагом они провели все новые поступления дня через опасный перешеек, где силам Нижнего подразделения, по причинам, нам неведомым, было дозволено вмешиваться в судьбу душ. Стражники отступили к предвратному кордону, расслабились и начали вспоминать, кто что заметил.
– Вот что меня всегда поражает, – делился Ангел Смерти впечатлениями со Святым Петром, – так это простота рационального ума, ну как у барана.
Он с интересом наблюдал, как один из стражников явно тушевался под градом аргументов, извергаемых каким-то образованным атеистом, который так увлекся спором, что не обращал никакого внимания на обещания посланца Нижнего подразделения сделать его богом. Он топал ногами, возвышал голос, а стражник все отступал и отступал перед ним, шаг за шагом ведя его за собой по дороге во Врата.
– Он мне выдал весь спектр истасканных старых баек, – горделиво хмыкал потом этот стражник. – Им только дай выговориться, они себе горланят, а ты делай с ними, что только душе твоей угодно, они так за тобой и пойдут, как овцы за собакой.
– А Жан несмотря ни на что сохранил рай в душе, а душу – в раю, – раздался насмешливый молодой голос.
– А почему бы и нет? – ответил стражник Жан.
– Несомненно, в твоем понимании это так. Твои слова меня несказанно трогают. Если бы вы, сударь мой, были бы так же стары, как я, то могли бы, подобно раку, идти задом наперед, в то время как человек молодой знай себе нанизывает слова, слова, слова, хотя между тем уже в шаге от адского зева и не видит этого. Смотрите-ка! Кто это там, Жанна?
– Да еще один ваш, англичанин. Всегда они опаздывают. – Девушка с коротко остриженными волосами указала мечом на одинокую спотыкающуюся фигуру, которая металась по равнине, сначала пытаясь догнать конвой, а потом завернув влево, где ее уже издали приветствовали, вовсю размахивая руками и подбадривая, служащие Нижнего подразделения.
– Это ж мой предатель! – воскликнул Святой Петр. – Нечего ему болтать с Нижними, пока не отметился в конвое.
Приближаясь к апплодирующей группе Нижних, фигура замедлила шаги. Потом солдат пару раз оглянулся на них через плечо, вдруг сорвался с места и бегом бросился к поджидавшему конвою.
– Мне никто доброго слова ни разу там не сказал, – с места в карьер начал он сквозь всхлипы, всплескивая руками. – Они все сразу были настроены против меня. А мне и нужно-то было всего одно доброе слово. Это был настоящий заговор против меня, но я им всем показал, на что я способен! Я им всем показал! И… и… – он запнулся. – Господи! Что вы теперь со мной сделаете?
Никто ему не подсказал ответ. Он заметался по равнине, а вокруг радостно галдели сотрудники Нижнего подразделения. Все посмотрели на Святого Петра.
– Не могу припомнить, – медленно пробормотал он себе под нос, – на данный момент никакой статьи, чтобы подходила.
– Ну здрасьте, а моя? – Иуда снова оказался под рукой.
– Нет, не тот случай, птица не того полета. Но все же…
– Пожалуйста, побыстрее! – простонал солдат и тут же рассказал всем в подробностях, что именно он наделал, завершив речь плаксивым заявлением, что никто никогда не ценил его достоинств, ни узколобые родственнички, ни бездарные начальники на работе, ни высокомерные идиоты-офицеры на службе.
– Понимаешь ли, – сказал под конец Святой Петр. – Это же все тщета. Тут же даже женщина не замешана, на которую можно было бы сослаться как на смягчающее обстоятельство.