– А ты что увидел? Чэйсули на троне, а? Финн не улыбнулся:
– Нет. Аликс.
У меня горло перехватило. Аликс. Конечно же. Единственно, чем можно пронять Финна – напомнить ему о женщине, которую он желал настолько, что решился похитить. О женщине, которая отказала ему, чтобы стать супругой его брата Дункана.
Моя двоюродная сестра – а я желал видеть ее своей женщиной… Я горько рассмеялся:
– Искусный арфист, что и говорить!.. а вернее – чародей, как он сам и сказал.
Я перевел взгляд на человека в синих одеждах – его просили спеть еще, он вежливо отказывался. – Думаешь, он – Айлини? И Беллэм его прислал, чтобы заманить нас в ловушку? Финн покачал головой:
– Нет, не Айлини: я бы почувствовал. И о боге-Всеотце я слышал, – он поморщился с явным неудовольствием. – Элласийское божество, следовательно, не первостепенное, но все же могущественное.
Он пододвинулся к столу и налил себе еще вина:
– Я поговорю с ним.
Тот, кто назвался Лахлэном, теперь обходил зал, собирая плату – монетами или вином: арфа в одной руке, чаша – в другой. Отблески света играли на серебряных звеньях цепи и обруче, охватывающем голову. Он был молод – примерно одних со мной лет – и высок, но уже в кости и несколько меньше меня ростом, хотя не казался хрупким, а во всей его фигуре чувствовалась сила – неявная, но и немалая.
Наш стол был последним, к которому он подошел: я ждал этого, пододвинул ему кувшин с вином – дескать, угощайся, коли хочешь, – и ногой пихнул к нему стул.
– Садись. Отведай вина. И возьми, – я вытащил из пояса потертую золотую монету с грубым рисунком. Полновесное золото – вряд ли кто-нибудь по нынешним временам обратил бы внимание на варварскую чеканку. Я подтолкнул монету пальцем по столу – она скользнула вдоль лезвия ножа.
Арфист улыбнулся, кивнул и присел на табурет. Густо-синий цвет его одежды удивительно подходил к цвету глаз, а волосы в неярком свете казались темными и тусклыми – словно солнце никогда не касалось их, чтобы подарить им золотистый или рыжеватый отблеск. Я подумал, что он, вероятно, красит волосы, и усмехнулся про себя.
Он налил себе вина в ту чашу, которую держал в руке – серебряную, искусной работы, хотя и слегка потемневшую от времени. Видно, здесь ее приберегали именно для таких гостей, а потому пользовались редко. Вряд ли она – его собственная.
– Золото Степей, – заметил он, подняв монету.
– Мне нечасто доводится получать такую плату. Он поднял глаза от монеты на мое лицо:
– Мое нехитрое искусство не стоит, думается мне, таких денег: заберите это назад, – он положил монету обратно.
Оскорбление, хотя и неявное, было тщательно продумано и безупречно вежливо высказано. Непонятно, преследовало ли оно какую-либо определенную цель, но меня задело. Может, это просто любопытный, подцепивший рыбину не по себе? – или какой-нибудь принц в изгнании?..
– Можешь взять себе или оставить – воля твоя, – я взялся за кружку. – Мы я и мой спутник – вернулись с войны Кэйлдон и Степей – живыми и здоровыми вернулись, видишь ли – а потому мы щедры.
Я говорил на элласийском, но с явным акцентом Кэйлдон. Арфист – Лахлэн налил себе вина в чашу.
– Понравился ли вам мой дар? – осведомился он. Я уставился на него поверх кружки с туповатым видом:
– А что, должен был? Он улыбнулся:
– Песня арфы ни к чему не принуждает: я просто разделил свой дар – дар Лодхи – с теми, кто слушал меня, а уж они вольны были делать с ним, что угодно.
Воспоминания принадлежали вам, не мне: как я мог указывать, что видеть каждому из вас? – перевел взгляд на Финна, словно ждал ответа от него.
Финн, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Он спокойно восседал на своем табурете, и похоже было, что абсолютно расслабился – хотя Такой вот «расслабившийся» Чэйсули способен отреагировать на любое происшествие быстрее, чем любой человек настороже. Длинные пальцы Изменяющегося лениво крутили опустевшую кружку, глаза были полуприкрыты, как у хищной птицы, но даже из-под век посверкивала яркая звериная желтизна радужки.
– Кэйлдон – арфист продолжил разговор так, условно понял, что не вытянет из Финна ни слова. – Ты говоришь, вы сражались на стороне Кэйлдон, но сами вы не кэйлдонцы. Я узнаю Чэйсули с первого взгляда, – он улыбнулся и взглянул на меня. – А что до тебя, господин – ты говоришь на правильном элласийском, хотя и недостаточно правильном. Горло у тебя к этому не приспособлено. Но ты и не из Кэйлдон, я достаточно повидал тамошнего народа… – глаза его сузились. Солинда либо Хомейна. А для Фейлиа в тебе не хватает живости.
– Мы наемники, – отчетливо сказал я. Это было правдой – по крайней мере, когда-то. – Мы ищем не тронов, а службы.
Лахлэн снова взглянул на меня. Вид у меня сейчас был не слишком цивилизованный: густая борода, отросшие волосы, выгоревшие на солнце, неровными прядями спадающие на плечи… Шнур наемника с красной лентой, который носил пять лет, я снял – что означало, что я свободный человек, и мой меч готов к услугам. В компании с Чэйсули я был весьма ценен, короли платили бы мне за службу золотом.
– Не тронов… – раздумчиво промолвил певец, его улыбка начинала меня раздражать. Он поднялся, забрал арфу и кубок и кивком поблагодарил за вино.
– Возьми плату, – повторил я, – она от чистого сердца.
– И от чистого сердца я отказываюсь от нее, – он покачал головой. – Вам золото нужно больше, чем мне. Мне не придется собирать армию.
Я громко расхохотался:
– Ты плохо понимаешь наемников, арфист. Мы не собираем армий, мы служим в них.
– Я сказал именно то, что хотел сказать, – лицо его было спокойно, почти торжественно, но глаза поглядывали на нас лукаво, он отвернулся и пошел прочь.
Финн протянул руку за своим кинжалом. Строго говоря, не совсем своим: свой он прятал до времени, как и я. Вместо того он носил кинжал степняка, и пользовался им весьма умело. Как и любым другим, впрочем.
– Этой ночью, – тихо проговорил он, – я побеседую с ним.
Я мельком задумался об элласийском боге, которому, по его словам, служил арфист. Вмешается ли Лодхи? Или сам Лахлэн окажется достаточно уступчивым?