На черном небе, усеянном мерцающими светляками звезд, четко вырисовывается линия белых гор. Вдаль уходящая белизна не становится темнее, и мыс Гавайи за 18 километров сверкает ярко, словно под лучами солнца. Нет темных пятен. Ничто не поглощает лунных лучей. Старушка луна льет свет так щедро, что глазам становится больно. Все спит, плотно укрытое толщами снега, все неподвижно и мертво. Земля лежит спокойно. Море же, изборожденное грядами хаотических торосистых нагромождений, свидетельствует о титанической борьбе мороза и воды. Море долго сопротивлялось сковывающим усилиям зимы, часто ломало ледяной панцырь. Всю зиму оно пытается, стряхнуть с себя холодные оковы, но зима сильна. Снова и снова сковывает она освобождающиеся участки льдом. Иногда с моря несется гул, словно тысячи орудий кому-то салютуют. Это море дробит и крошит лед. Но — еще выше торосы, еще чаще гряды ледяных хребтов. Свирепые пурги стремятся замести снегом все следы строптивости моря, но ветер бессилен что-либо сделать. Поднимаются ввысь ледяные монументы. Будет день — зашумит под солнцем море, а пока ледяные, зеркально-блестящие грани игл и обелисков, отражая лунный свет, зажигают в море призрачные сине-зеленые огни. Все спит, зачарованное морозом, только желтые блики окон, да дым, вертикально поднимающийся ввысь, свидетельствует, что и здесь на заснеженном «краю земли» есть люди — посланцы великой социалистической родины, осуществляющие волю партии и советской власти.
Высоко в небе возникает легкий луч. Он растет и ширится. Это уже не луч, а множество лучей. Они то струятся, вырастая в гигантские занавесы, многоцветные и живые, словно колеблемые ветром, то, успокоившись, недвижно горят в вышине.
Неоднократно случалось ездить в такое время на собаках, быть вдалеке от дома. Эти поездки, несмотря на зверскую стужу, никогда не оставляли неприятного впечатления.
Первобытная тишина пеленой лежит над ландшафтом, нарушаемая только ударами собачьих лап о снег. Изредка скрипнет полоз нарты, давая знать, что войда[26] стерлась. Собаки бегут легко и ровно. Сзади и спереди как тени бесшумно скользят спутники. Извиваются упряжки, выполняя каприз первой полозницы.
Хорошо ехать в такое время!..
Не всякое северное сияние красиво. Неподвижное сияние, напоминающее светящееся облако зеленовато-опалового цвета, не производит большого впечатления. Но очень часто мы наблюдали, северные сияния многоцветные, как радуга, самых разнообразных форм: то в виде гигантских полотнищ, расстеленных по небу и как будто волнуемых ветрам, то угасавших, то загоравшихся вновь; то в виде гигантских занавесов, спущенных на землю, готовых вот-вот зацепиться за горы, — они волнуются, меркнут и загораются с прежней силой. То это не занавесы и не полотнища, а разноцветные стрелы и копья, свисающие с неба, их как будто бы кто-то бросает сверху вниз, они возникают и пропадают с невероятной быстротой.
Сияния эти бывают непередаваемо прекрасны. Мне кажется, что нет в палитре художника красок и нет мастерства, могущих воссоздать всю мощь, всю красоту живой феерии красок, огня и движения…
Глава VII
ПОИСКИ ЭЙЕЛЬСОНА И БОРЛАНДА
Еще когда мы шли к острову Врангеля, радист «Литке» Мешалин связался с шхуной Свенсона «Нанук», шедшей в устье реки Колымы. Другое судно Свенсона «Элэзиф» погибло тогда невдалеке от мыса Северного. Первую весть об этом Свенсону передал Дублицкий. В Колыму же шел наш пароход «Ставрополь». На обратном пути и «Ставрополь» и «Нанук» зазимовали: лед не позволил им выйти на чистую воду. На шхуне «Нанук» было много ценной пушнины, а на «Ставрополе» — пассажиры. Из Аляски была организована лётная экспедиция для вывоза со шхуны «Нанук» пушнины. Об этом мы узнали из отрывочных сигналов радио.
30 декабря 1929 года, будучи уже на острове, я получил за подписью С. С. Каменева аварийную «молнию»:
«Совершая полеты для вывоза команды «Нанук», американские летчики на обратном пути, видимо, потерпели аварию. Сведений о них не имею. Для поисков американских летчиков организуются воздушные экспедиции как нами, так и Америкой. Для содействия американским летчикам на время поисков ежедневно сообщайте сводку погоды по адресу Альфред Ломен Аляска, Ном, руководителю американских поисков. Одновременно организуйте обследование районов в доступных вам пространствах на льду между островом Врангеля и мысом Северным. Вынужденная посадка летчиков предполагается примерно этом районе. Обо всех ваших мероприятиях телеграфируйте указанием фамилий товарищей, которые будут возглавлять работу по отысканию.
Такую же телеграмму я получил и от правления АКО.
По получении телеграмм я созвал совещание всех колонистов. Мы обсудили план действий, кто должен ехать на поиски. Я дал распоряжение метеорологу Званцеву давать в адрес Ломена метеорологические сводки. Кроме того, я запросил Анадырь о метеорологических условиях во время полета летчиков.
По обсуждении было решено организовать поисковую партию из четырех человек. Бо́льшего количества людей мы выделить не могли, да в этом не было и надобности.
По получении ответа из Анадыря мы определили район действия поисковой партии.
Кроме организации поисковой группы, мною были даны указания всем туземцам по побережью, чтобы они все время обращали внимание на море и обо всем замеченном сообщали на факторию.
Группа состояла, кроме меня, из врача Синадского, младшего радиста Боганова и проводника, эскимоса Тагью. 31 декабря я сообщил на материк о предпринятых мною мерах.
Только 5 января 1930 года мы смогли выехать из бухты Роджерс, так как все это время стояла крайне ненастная погода. Базу я решил устроить в бухте Сомнительной и из нее уже направляться в море. По дороге к бухте нас захватила пурга, и мы не могли проехать до ночевки 45 километров, отделявшие нас от цели. Только 6 января мы были в бухте Сомнительной, а 7 января отправились оттуда прямо на юг, во льды.
Километров десять от берега тянулся гладкий, невсторошенный лед. Эту часть пути мы проделали быстро. Но за этим гладким полем вдалеке виднелись высокие как горы гряды торосов, и с этого момента дорога стала необычайно трудной. Торосистые гряды шли параллельно берегу одна за другой до самого горизонта, как бы высоко мы ни поднялись для наблюдения. Шли мы крайне медленно, буквально шаг за шагом, с трудом преодолевая нагромождения льдов.
Дорога затруднялась еще тем, что частые в это время пурги и снегопады занесли трещины и провалы. То собаки проваливались, то нарта уходила в трещину — только дуга торчала из-под снега, то люди по самую грудь уходили в мягкий снег. Приходилось соблюдать крайнюю осторожность.
Особенно трудно было перебираться через гряды торосов. Временами мы ехали рядом с торосистой грядой к западу или к востоку, в надежде найти хоть мало-мальски удобный проход, но наши поиски были тщетны, и приходилось итти напрямик. Тут уже нехватало сил собак и каюра. Приходилось поочередно переправлять каждую нарту соединенными усилиями всей группы.
Смешно было иногда смотреть на нарту, вставшую дыбом перед ледяной стеной. Наверху в это время каюр тащил за средник, а трое снизу поддавали нарту. С другой стороны стены собаки, сброшенные каюром вниз, болтались в воздухе, вися на постромках.
Так мы прошли километров 8—10. И собаки и люди были измучены окончательно. Собаки отказывались дальше итти, несмотря на понукания и свист бичей.
С каким трудом мы прошли этот десяток километров!.. Мы принуждены были делать частые остановки, чтобы на примусе растопить снег и получить желанную воду. Перетаскивая нарты, мы страшно потели и теряли так много влаги, что, казалось, никогда не напьемся, как бы много воды ни выпили.
Полярный день, вернее сумерки, во время которых только можно было двигаться в торосах, крайне коротки, поэтому, когда мы разбивали палатки, чтобы остановиться во льдах, была уже глубокая ночь. Хотя под ногами была крепкая ледяная «почва», но все же какое-то чувство неуверенности не оставляло и нас, и животных. Оно усугублялось еще тем, что время от времени к югу от нас, дальше в море раздавался, словно орудийные выстрелы, грохот. Это трескался лед, — его двигало и торосило.
26
Войда — тонкий ледяной слой, наносимый на рабочую поверхность полозьев.