Она покачала головой:
– На самом деле это была не ее вина, а скорее результат их обращения с ней. Теперь я понимаю это. Ты знаешь, Луиза была дерзкой, а отец находил, что она остроумна… по крайней мере, пока она была маленькой. Он не расстался с этой мыслью, даже когда она стала старше. А наш дядя – мамин брат – любил, чтобы Луиза пела и танцевала для него. Она была такой маленькой и хорошенькой, словно кукла. Потом, когда она стала старше, было уже слишком поздно… Я имею в виду, слишком поздно наказывать ее.
– Похоже, они хорошенько поработали, – заметила я. – А потом выставили ее из дома, и все. Это должно было служить тебе предупреждением.
– О-о, так оно и было!
Она все вытирала руки полотенцем, которое достала, чтобы промокнуть маленькую лужицу пролитой воды.
– Поначалу они даже не сказали мне, что происходит.
– Ты имеешь в виду, что не знала, что Луиза беременна? – спросила я с недоверием.
Она покраснела так, что мне показалось, будто кровь проступила у нее через кожу.
– Я знаю, тебе этого не понять, – пробормотала она едва слышно. – У тебя была совсем другая жизнь. У тебя были дружки до того, как ты вышла замуж. Я понимаю. Мама… мама в каком-то смысле следила за твоей жизнью. Но когда мы с Майком поженились, я даже не знала… я не знала… монахини никогда не говорили нам об этом. Мама… конечно, она не могла заговорить первой на эти темы. А когда у Луизы прекратились менструации, она ничего не сказала мне. А может, она и не знала, что это значит.
Слезы полились из глаз Кони помимо ее воли. Плечи ее сотрясались – она пыталась справиться с рыданиями. Она так туго замотала полотенце на руке, что на кисти проступили вены. Я поднялась с кресла и положила руку ей на плечо. Она не отодвинулась и ничего не сказала, но спустя несколько минут рыдания ее отступили и дыхание выровнялось.
– Итак, Луиза забеременела потому, что не понимала, что делала, или не понимала, что может зачать ребенка?
Она молча кивнула, опустив глаза.
– Ты не знаешь, кто мог быть отцом? – мягко спросила я, держа ее за плечи.
Она покачала головой:
– Папа не разрешал нам бегать на свидания. Он говорил, что платил деньги, чтобы отправить нас учиться в католическую школу, а не для того, чтобы видеть, как мы волочимся за мальчиками. Конечно, Луиза нравилась многим, но она… она никогда не ходила ни с одним из них на свидание.
– А ты можешь вспомнить хоть какое-нибудь из имен?
Она снова покачала головой:
– Нет, прошло столько времени. Я знала мальчика, который обычно покупал ей сладости в бакалейном магазине, когда она туда заходила. По-моему, его звали Ральф. Ральф Соу… Соуэр или Соулинг… что-то в этом роде. – Она повернулась к кофейнику. – Вик, ужасная вещь! Я так завидовала ей, что поначалу обрадовалась, когда она попала в беду.
– Боже, Кони! Могу себе представить! Если бы у меня была сестра, про которую все твердили, что она красивей меня, нянчились бы с ней, целовали и тискали, в то время как меня отправляли бы к мессе, я опустила бы ей на голову топор, вместе того чтобы ждать, пока она забеременеет и ее выгонят из дома.
Она обернулась и в изумлении взглянула на меня:
– Но, Вик! Ты так… ты такая выдержанная. Тебя ничто не волнует. Даже когда тебе было пятнадцать… когда умерла твоя мать, наша мама сказала: «Бог дал ей булыжник вместо сердца!» – такой ты была спокойной. – Она прикрыла рот рукой, подавленная и готовая услышать мои возражения.
– Да я бы прокляла себя, если бы разрыдалась перед всеми этими женщинами, похожими на твою мать, у которых так и не нашлось доброго слова о Габриеле, – сказала я, ощутив нестерпимую боль. – Но знай: я много плакала в одиночестве. Как бы там ни было, Кони, но вот что самое главное: мои родители любили меня. Они думали, что я во всем добьюсь успеха, за что ни возьмусь. И даже когда я падала духом по тысячу раз за неделю, я не пожелала бы прожить свою жизнь, слушая, как мои родители изо дня в день трещат, какая замечательная у меня сестра. А я была бы ничто при этом. Так что довольно. Расслабься, Кони!
Она смотрела на меня, терзаясь сомнениями:
– Ты на самом деле так думаешь? После того, что я сказала тебе?
Я взяла ее за плечи и развернула лицом к себе:
– Я действительно так думаю. А теперь, как там насчет кофе?
После этого мы поговорили о Майке, его работе на заводе, и о младшем Майке, его игре в футбол, и о трех ее дочерях, а потом и о самом младшем, которому было восемь и «он такой незаурядный», что они подумывают, а не послать ли его в колледж… хотя Майк-старший нервничает, боится, что соседи подумают, будто они хотят противопоставить себя всем и казаться лучше, чем их собственные родители или соседи… Последнее замечание рассмешило меня, и я ухмыльнулась про себя, словно услышала голос Эда Джиака, предостерегающего Кони: «Ты ведь не хочешь, чтобы твой ребенок оказался похожим на Викторию?» Однако я терпеливо слушала Кони сорок пять минут, прежде чем поднялась с кресла.
– Я правда была рада снова увидеть тебя, Вик. И я довольна, что ты заехала, – сказала она уже в дверях.
– Благодарю, Кони. Успокойся и передай от меня привет Майку.
Я медленно пошла к своему автомобилю. Левый башмак натирал мне пятку. Я попыталась заговорить боль, как это делает, наверное, всякий. Боль была незначительная: нечто вроде посланного Господом искупления за неудобства, которые причиняешь людям.
А как я сама узнавала жизнь? Кое-что из болтовни в раздевалке, кое-что от Габриелы, немного от нашего тренера по баскетболу, мягкой, рассудительной женщины, – но только не на площадке, где она была неумолимой. Однако где Кони могла бы узнать хоть что-нибудь, будучи маленькой и не имея возможности получить хоть какой-нибудь намек от одной из своих подружек? Я представила ее в четырнадцать лет, высокую, нескладную, робкую. Возможно, у нее совсем не было друзей.
Было только два часа. Я чувствовала себя так, словно весь день грузила тюки на пристани, а не распивала дома кофе с родственниками. Я подумала, что уже отработала свою тысячу долларов, но так и не узнала, откуда начать поиски. Я включила радио и отправилась обратно на «континент».
Мои носки все еще были сырыми. В машине стоял запах пива и почему-то пота, но когда я открыла окно, холодный воздух мне не помог: это было уже слишком для моих босых ног. С ощущением дискомфорта мое раздражение все усиливалось. Мне захотелось остановиться на станции обслуживания, позвонить Кэролайн на работу и сообщить, что наша сделка отменяется. То, что сотворила ее мать четверть века назад, следовало оставить в прошлом и без выяснения. К сожалению, я обнаружила, что сделала поворот на Хьюстон-стрит, вместо того чтобы двигаться на север к дороге вдоль побережья, а значит, и к своей свободе.
При дневном свете квартал выглядел куда хуже, чем в сумерках. Автомобильные парковки встречались на всех углах. Кто-то бросил свою машину прямо на улице, и она стояла там с почерневшим верхом кузова и лопнувшим передним стеклом – видно, сгорел двигатель. Я оставила свою машину подле водоразборного крана. Если дорожные патрули здесь такие же прилежные, как и чистильщики улиц, я могу оставаться в неположенном месте хоть до майских праздников, да еще и не платить за парковку.
Я обошла дом с торца и направилась к тому месту, где Луиза обычно оставляла запасной ключ, пряча его на выступе маленького карниза. Он по-прежнему лежал там. Входя в дом, я заметила, как в соседнем окне поспешили задернуть занавеску. Значит, через несколько минут весь квартал будет знать, что к Джиакам вошла приезжая женщина.
Я услышала голоса в доме и позвонила, чтобы предупредить, что я здесь. Подойдя к спальне Луизы, я сообразила, что у нее включен телевизор, да еще на максимальную громкость. А я-то подумала, что это гости из Главного госпиталя. Я постучала как можно сильнее. Громкость убавили, и низкий голос спросил:
– Это ты, Кони?
Я открыла дверь:
– Это я, Луиза. Как поживаешь?