По следам беженцев постоянно рыскали каратели. Одна женщина с грудным ребенком сильно опасалась, как бы ее младенец громко не заплакал. Чтобы его успокоить, она крепко сжимала его в своих объятиях, постоянно засовывала ему в рот сосок своей груди. Так пыталась мать отвести угрозу жизням десятков, а иногда сотен революционно настроенных людей, находившихся буквально под дулами винтовок противника. После ухода карателей, когда миновала опасность, женщина освободила ребенка от своих объятий. Однако младенец был у же мертв. Без подобных трагедий не проходило ни одного дня. Нечто похожее встречалось в каждой деревне, в любом ущелье Цзяньдао.
Чтобы не случилось подобной беды, кое-где женщины вынуждены были прибегать к крайним мерам — кормили младенцев опиумом. Спящие детишки не могли плакать. Были и такие матери, которые, не вытерпев бесконечных гонений карателей, горько рыдая, отдавали любимых детей в чужие руки. Вот такой дорогой ценой расплачивались корейские женщины за поддержку революционной борьбы народных масс, за спасение боевых отрядов партизанского района, за великое дело сопротивления Японии, что было для них дороже собственной жизни.
Буржуазные «гуманисты» были бы готовы исписать немало бумаги, рассуждая о материнской любви женщин, верных коммунистическим идеалам. Как же это так, патетически восклицают они, разве мать может ли быть столь равнодушной к судьбе своих детей? Так ли безответственны были матери к жизни своих родных кровинок?
Но стоит ли строго спрашивать с матери моей родной страны за погасшую искорку жизни в новорожденном организме? Ведь сколько было пролито кровавых слез, какие глубокие раны остались в сердцах женщин партизанских районов, когда им пришлось хоронить опавшими листьями тела любимых детей, таких, как беленький мягкий хлопок нового урожая, и когда они вынуждены были оставлять столь дорогих своих детей у дверей чужих домов! Те, кто поймет их душевные муки, будут осыпать проклятием и ненавистью империалистов Японии, которые направили в Цзяньдао свору чудовищных убийц. Материнская любовь женщин родной Кореи была вынуждена подвергаться невыносимым испытаниям. Все грехи лежат на совести японских милитаристов — убийц и садистов.
Япония должна раскаиваться в совершенных преступлениях, если она хочет навсегда покончить со своим прошлым. Окинуть мысленным взором следы своих прошлых преступлений и раскаяться в совершении, само собой разумеется, дело неприятное. Но как им бы горьким, каким бы позорным ни было такое раскаяние, оно все-таки будет намного легче, чем те душевные муки наших матерей и сестер, которые они испытывали, когда им пришлось оставлять своих любимых детенышей под изгородью у чужих домов, когда они вынуждены были вкладывать кусочек опиума в рот грудного младенца.
Если правящие круги Японии требуют каких-то свидетельств о совершенных их военщиной преступлениях, то уже все это само по себе становится вопиющим оскорблением миллионов корейцев, злодейски убитых во время карательных акций японских войск.
В то тревожное время перед революционными массами было два пути. Один из них-уйти по велению самураев в город, другой — отказавшись от «переселения», уйти в неприступные горы, поддерживать там нелегкое существование и продолжать борьбу.
Спрашивается, многие ли корейцы готовы были стать переселенцами, переехать на жительство в город, где свирепствовали каратели — самурайские солдафоны? И все же многие корейцы под давлением оккупантов вынуждены были оставлять в родном краю плодородные поля, свои дома и переселяться в Цзяньдао.
Большинство жителей Цзяньдао были беднейшими крестьянами. Грабительская политика колонизаторов империалистической Японии привела в упадок их нехитрые хозяйства. Лишившись же экономической основы, они были вынуждены покинуть свои родные края в поисках хлеба и крыши над головой, лелея надежду зажить по-человечески в идеальном мире, что было в их представлении чем-то вроде «обетованной земли[2]».
Чиновники и местные помещики обдирали крестьян как липку, но те не сдавались. Они трудились изо всех сил, занимаясь подсечным земледелием на склонах и в ущельях гор Лаоелин и Хаэрбалин. Удалив камни с чеков, выкорчевав пни с корнем, хлеборобы получали желанные полоски земли. Их труд на подсеках был очень тяжким, голод являлся неотлучным спутником в хижинах бедняков. Но зато они не знали здесь самурайских гонений, и хотя бы этим были по-своему счастливы. И вдруг предпринимается попытка переселить их в город, где хозяйничали жестокие и неумолимые японские солдафоны. Но кому же охота покинуть свой родной очаг, оставив поле, удобренное потом и кровью?
Переселение не могло не стать большим испытанием для обитателей Ванцина, переживших неслыханную трагедию насилия и убийств. Отдельные семьи были перепуганы злодеяниями карательных войск, одна за другой покидали насиженные места и уходили в города. Но так поступали далеко не все. Большинство людей, преисполненные верой в лучшее будущее, не страшась ни угроз, ни шантажа, ни зверств карателей, перемещались все дальше в горные массивы. Ведь еще вчера они в родном селении жили одной мыслью и волей, связанной с революцией, делили друг с другом горе и радость, а уже сегодня они оказались в водовороте довольно бурных событий, в результате чего пришлось расставаться друг с другом — кто ушел в горы, а кто переселился в город.
Те, кто в то неспокойное время остался в горах, продвинулись в глубь дремучих лесов Сяованцина и Даванцина, удаленных на сорок километров от уездного центра Байцаогоу. К тому времени и семья Ли Чхи Бэка была в числе тех, кто переселился от Чжунцинли в Мацунь.
Ванцинский уездный комитет компартии и другие уездные органы размещались в Сяованцине. Весной 1933 года Восточноманьчжурский Особый комитет переместился в ущелье Лишугоу Сяованцина. Раньше он перемещался во многие места — побывал ив Силиньхэ уезда Яньцзи, и в Тайпингоу, и в Ванъюйгоу, ив Бэйдуне. Сяованцин стал центром, своего рода «столицей» революции в Цзяньдао. В столь бурном течении исторических событий единая артерия связывала нас с китайской партией, нашу революцию — с китайской.
Ванцинская партизанская база образовалась из пяти участков, ведавших революционными организациями. Среди них — 1-й участок с охватом Яоингоу и 3-й участок, включавший в себя Мацунь и Шилипин.
В то время Ванцинский партизанский отряд имел в своем составе три роты. Ведущими командирами партизан были Ли Гван, Рян Сон Рён, Ким Чхор, Чан Рён Сан, Чвэ Чхун Гук, Ли Ын Ман и другие.
Таков был объем моих общих сведений о Ванцине. Во многом их представили мне Рян Сон Рён — один из основателей Ванцинского партизанского отряда, а также секретарь уездного комитета партии Ли Ён Гук. Они оказались как бы моими «гидами» осенью 1932 года, когда я был в Ванцине со своим отрядом и знакомился с положением дел на партизанской базе.
В то время я побывал на многих партизанских участках уезда Ванцин. Руководил деятельностью низовых парторганизаций, занимался проблемами Антияпонского общества. Антияпонского общества женщин и других массовых организаций. Заслушал сообщение о работе подпольщиков, которые действовали в китайских антияпонских отрядах.
К тому времени мы провели в Сяованцине семинары по вопросам изготовления самодельных гранат. На занятиях присутствовали работники оружейных мастерских и партизанские командиры всех уездов Восточной Маньчжурии. В ту пору руководители Ванцина ломали голову над продовольственным вопросом. В узком ущелье Сяованцина ютилось всего несколько десятков крестьянских дворов, а тут вдруг сюда нахлынула громадная волна — более тысячи переселенцев. В партизанском районе не имелось для них никакого запаса продовольствия. Партизаны, конечно, порой совершали операции против врага и добывали продовольствие в качестве трофеев. Но этого не хватало даже для того, чтобы жители базы могли как-то сводить концы с концами. Совсем мизерным был объем зерна, собираемого за год на скудных чеках в партизанском районе.
2
Имеется в виду благословенная, идеальная страна без классовых различий между янбанами (дворяне) и простолюдинами. Название происходит из корейской старинной повести «Хон Гиль Дон». В произведении герой Хон Гиль Дон мечтает о вышеупомянутой стране, проклиная общество того времени. — 20.