Княжич не засылал сватов к девушке, а приказал дружине седлать коней, оседлал коня сам, и поехали они все вместе по степям, лесам, долинам и оврагам, пока не достигли какого-то города — не то Киева, не то Переяславля, не то Белгорода… Подручный Посвиста летел впереди и показывал ему дорогу.
Княжич сразу узнал свою суженую и, схватив её и посадив на коня, повёз к себе в хоромы…»
Путята замолк на минуту и погладил бороду.
— Да разве уж конец? — спросил кто-то.
— Нет, они поженились, — улыбаясь, прибавил Путята. — И я на свадьбе их был, мёд-пиво пил, по бороде текло, да в рот не попало.
Была уже полночь, когда Путята кончил свою сказку. Девушки разговорились, расшумелись и начали перебрасываться словечками с парнями.
Вскоре вошла хозяйка дома и, став посередине гридницы, поклонилась прежде девушкам, а потом юношам.
— Спасибо вам, красные девушки, и вам, ясные соколы, что пришли, послушали песни, ласковы были, нас не забыли; а коли жить будем — и мы вас не забудем, — тараторила она в рифму, затем опять поклонилась, и гости начали расходиться: сначала ушли мужчины, за ними девушки.
Особенный взгляд Вышаты, брошенный на Люду, не прошёл без внимания, не столько со стороны самой девушки, сколько со стороны её подруг. Возвращаясь домой, они говорили:
— Ой, Люда, скоро тебя отнимут у нас!
— Кто отнимет?
— Разве не видала? Был Вышата на посиделках в прошлый раз, был и сегодня и так уж смотрел на тебя, точно, окромя тебя, никого и не было.
— Это вам так кажется…
— Жди сватов, жди!
Люда не обратила на это внимания, а если и обратила, то не ответила. Её головка была занята другими мыслями: она думала о змие, его друге Посвисте и княжиче Валигоре…
Простившись с подругами у своего дома, она вошла в калитку; на пороге терема её встретила Добромира.
— Что ты так запоздала, моя кралечка? — сказала женщина. — Я уж хотела бежать за тобою.
— И хорошо, что не пошла, мамушка![129] Меня подруги проводили до калитки.
— Ну, слава Богу, что пришла… Был ли Путята?
— Да, был… И знаешь ли, мамушка, какую он рассказал нам сказку! Просто все диву дались…
— Какую, какую? — усмехнулась старушка.
— О змие крылатом и княжиче Валигоре.
— Путята — мастер говорить сказки!
Обе вошли в горницу, и Добромира только теперь увидела лицо Люды. Лицо девушки пылало от мороза, глаза горели живым огнём; точно какая-то мысль, запавшая в душу, отражалась в них и сверкала.
Это необыкновенное оживление молодой девушки не ушло от внимания Добромиры, но она притворилась, будто ничего не замечает.
— Чем же кончилась сказка? — спросила она.
— Как и всегда… Княжич женился на похищенной девушке.
— И то ладно, — заметила старуха, лаская Люду за подбородок. — Тебя мы не отдадим за кого-нибудь… ты стоишь любого княжича…
Люда была в том возрасте, когда её девичье сердечко жаждало полюбить кого-нибудь, но никого не находило, кто бы пришёлся ей по сердцу. Её пылкое воображение создавало несуществующие идеалы, она предавалась сладким мечтам и убаюкивала себя, строя воздушные замки. Терем отца уже становился скучным её сердцу, стремившемуся любить, и она заполняла его образами, создаваемыми её фантазией. В её ушах не переставали звучать рассказы о западных рыцарях, как и сказки о разных королевичах и заколдованных королевнах; мысль её работала без устали, переделывая всё по-своему и создавая нечто целое, к чему она стремилась душою и сердцем.
Прошло несколько дней после посиделок.
В морозную звёздную ночь от дома тысяцкого, в Берестове, отъехало двое саней, в которых сидело по два человека.
Миновав Печерский монастырь, ехавшие свернули в Густой лес и по узкой крутой тропинке спустились к Подолу. Миновав Крещатицкий мост, кони помчались по ровной дороге, по глубокой долине между холмами — на которых возвышались стены Киева и виднелись купола церквей — и рекою Почайною. Не доезжая Подола, кони повернули на Боричев въезд; видно было, что путники направляются в Гору. Вероятно, они принадлежали к княжеским дружинникам или придворным, если смело ехали ночью в город, ворота которого уже были заперты и никого постороннего через них не пропускали.
Ночные стражники остановили ехавших у ворот и не хотели впускать, не опросив.
— Что за люди?
— От тысяцкого из Берестова.
Стражник недоверчиво посмотрел на ехавших.
— Почему на двух санях?
— Потому что так надо…
Это показалось подозрительным ещё больше.
— Есть ли какой-нибудь знак от тысяцкого?
— Есть.
И путники показали знак. По-видимому, стражник удовлетворился этим, потому что исчез в оконце, через которое разговаривал, и вскоре послышался скрежет отодвигаемых засовов, и ворота, скрипя, отворились.
Не удивительно, что киевляне осторожничали и что стража бодрствовала дольше, чем в другое время. Несмотря на морозы, половцы перешли Днепр по льду и время от времени беспокоили жителей; поэтому киевляне боялись измены.
Путники, въехав в город, миновали княжий двор. Десятинную церковь и Бабий Торг; проехали через другие ворота и мост в Княжеском конце и выехали на Кожемяцкую дорогу. Через некоторое время сани остановились у ворот хором воеводы Коснячко.
В доме было спокойно и тихо, только изредка слышались женские отрывистые голоса. Старый воевода ходил по гриднице, как вдруг услышал стук в ворота. Он послал челядинца к оконцу спросить, кто там и что нужно?
Отрок через минуту вернулся.
— Гости к вашей милости из Берестова, — сказал он запыхавшись.
Позднее посещение гостей, по-видимому, не особенно понравилось воеводе, тем не менее он спокойно сказал:
— Отвори ворота.
Между тем сам распорядился зажечь в гриднице праздничные светильники и посветить гостям в сенях.
Едва воевода взглянул на входивших гостей и на их праздничные наряды, как догадался, кто они и зачем приехали. Это были сваты Вышаты, подружки правду сказали Люде, чтоб ждала их.
Впереди шёл старик с большой седой бородою, в собольей шубе, которую получил в дар от Ярослава Мудрого, застёгнутой у шеи металлическим крючком; из-под шубы мелькал голубой кафтан, подпоясанный богатым поясом. Это был старый Варяжко, друг воеводы, посадник белгородский, родственник Вышаты. За ним вошло ещё несколько человек.
В гриднице они остановились посередине, сваты перекрестились на образа, каждый из них по очереди поклонился воеводе в пояс, и все вместе сказали:
— Бьём челом вам, воевода!
Воевода тоже поклонился.
— Прошу вас, гости дорогие, присесть к столу и не побрезговать хлебом-солью, — радушно сказал хозяин.
Гости снова поклонились, заняли указанные им места и, согласно обычаю, молчали, ждали, пока хозяин не спросит о причине их приезда.
Прошла минута общего молчания.
— Какая причина привела вас ко мне? — спросил хозяин.
Посадник встал и, поклонившись в пояс, промолвил:
— Ваня Вышата прислал нас просить руки твоей дочери Людомиры.
Воевода опустил голову на грудь и молчал.
— Наш малый, — продолжал посадник, — один что сокол в чистом поле, он бьёт вам челом, воевода, и просит удостоить его чести. Ваша милость изволит знать, что он парень степенный; князь и дружина любят и уважают его, у него много скота, хорошая пасека и пшеница в закромах не выводится… Да и лицом Господь не обидел; ступает точно твой князь; взглянет — соболем одарит… Отдайте ему девицу и разутешьте сердце молодецкое… Пусть поженятся да и живут счастливо!
Воевода внимательно выслушал свата и, когда тот кончил и сел на место, спокойно сказал:
— Спасибо вам, дорогие гости и сваты, за оказанную мне честь… Я люблю и уважаю Вышату, но, вы знаете, моя дочь ещё очень молода… Надо поговорить… подумать… посоветоваться… будьте ласковы, подождите…
— Зачем тебе держать девушку в тереме? — возразил Варяжко. — И для кого ещё беречь её русу косу и девичью красу?
129
Мамушка — кормилица; нянька.