Кроме, разумеется, некоего одного — появление героя: с детства у него смутные догадки, потом, эврика, пишет текст (вот как я сейчас), потом начинает всерьёз копать, сравнивать, расследовать. Сначала (ладно, пустим и это, ведь ожидаемо же) conspiracy theory: мы марионетки, чей-то гигантский эксперимент, нас кто-то лепит методом тыка, и пребольного тыка. Скоро это отбрасывается: глупо, ничего не объясняющая god theory, если «они» могут такое, то уж наверно могли бы узнать что им надо и без всяких экспериментов. Всё проще и страшнее: мы сами порождаем свои поджизни, бессознательно, инстинктивно, сами плодим своих бесчисленных двойников, чтобы в реальности пройти по их костям. Наше счастье на крови, мы заметаем под ковёр наши пробные смерти, ужасы, тоску, а ведь они ничуть не менее реальны чем стволовая жизнь. И вот он решает посвятить всё одной цели: crusade за честность, открыть всем глаза, заставить увидеть мир как он есть, заставить втянуть свои щупальца, перестать во всё врастать бессознательно, как грибница. Мы должны наконец взять на себя ответственность за всё. Пусть станем все хором несчастны, пусть: только тогда мы и сможем строить настоящее трудное счастье, сами, потом и кровью которые уже не забудутся, без бесплатных озарений неизвестно откуда. И, конечно, всё время боится, что он и сам — поджизнь, просто один из множества опытов на тему «чего нельзя», что вот ну сейчас, сейчас придёт ему конец, ещё минута и мир беззвучно лопнет... а «настоящий он» в этот момент вздрогнет слегка да и пойдёт себе дальше, чуть-чуть лучше защищённый от неприятных сомнений и уколов совести. Сюжетно можно на этом и закончить: да, вот так и погиб наш безвестный прозревший герой, выжать слезу на небольшой рассказец. Но интереснее пойти глубже: вот он раскапывает прошлое, пробует понять, откуда же взялась эта наша мясорубка поджизней, как мы смогли её выстроить, даже толком не осознав? От кого этот подлый дар богов?
И становится ясно, что это всего лишь натуральная мелкошаговая эволюция, начиная с простого думания, перебирания вариантов, совершенно естественного ментального моделирования окружающего мира и себя в нём. Моделирование большей частью подсознательное, вывод его всплывает как «интуиция», а сама модель и детали того что с ней было гибнут, так и неосознанные. А если осознаны — просто забываются. А любое забывание — это уже маленькая смерть! «Совсем сознательно» не получится даже без всяких поджизней, потому что у нас вообще ничего не бывает совсем сознательно, это недостижимая абстракция. И вот: мозг становится мощнее (отбор половой и просто, потом self-modification, amplification, uploading, etc), модели соответственно детальнее, самостоятельнее, мир каждой реалистичнее (да, реальность бесконечна, но её отражение в моём сознании вполне конечно, его можно скопировать и запустить параллельным потоком). Каждый разум окружается огромным и всё растущим облаком модельных миров, где идёт нескончаемая борьба под ковром, жуткие тени во тьме, и только в центре тусклая плошка «настоящего» сознания. Облака разумов начинают соприкасаться! На всех уже просто не хватает места без наслоений — так вот откуда в этих моделях появляется принципиально новое знание! То есть это уже не вполне сны, это ты так общаешься с другими разумами, трешься о них нечувствительно своими внешними оболочками, но полученное от них постепенно просачивается и в ядро: ты теперь уже знаешь их, тех что с тобой рядом, даже не сказав с ними ни слова. И знаешь лучше, глубже, провереннее, чем через любые слова.
Ух. Наше будущее, а что. И вирусы, конечно же, паразиты всякие, новые формы жизни заводятся в этих облаках, для пущего облома.
А если без фантастики: мы-то точно так же, только наши пробные поджизни — это все наши предки, миллионы мучеников отбора, кто как не они всё для нас перепробовали и завещали нам свой геном хоть-чего-то-понимания. Когда я выбираю — это всегда в огромной степени они, мои относительно удачливые прямые предки и несчастливые боковые, сгинувшие и следов не оставившие, кроме (бесплатной для меня!) интуиции куда лучше не соваться. И красивы мы не задаром и не случайно, а слезами и муками миллионов бездетных уродцев и дурнушек, никем не выбранных, не полюбленных. То же про «умны», «удачливы», «добры» — всё, всё на крови и страдании. И что теперь? Отказаться от даром доставшегося, начать с нуля, пройти лично заново весь путь — с обезьяны? с амёбы? с большого взрыва? Или достаточно построить алтарь предкам на холме, ежедневные всесожжения, головы пеплом посыпать? Выбить на камне хотя бы имена, сколько знаешь? А в пределе воскресить их всех, как Фёдоров мечтал — но ведь даже у Фёдорова «сын воскрешает отца», то есть беспотомковые тупиковые ветви в пролёте. (Ох, ну так я и знала, свелось всё к тривиальностям... Но пусть уж будет.)
И если додумывать до конца: ведь у каждого двойника бывают не только несчастья, в самой же пропащей жизни есть крупицы золотой пыли, и они тоже идут на дно вместе с отжившим своё солипсистом. Но откуда жизням быть совсем-то пропащими — так или иначе ты стартуешь с той точки, где ты сейчас, а по условиям задачи наши усилия всё-таки не зря, минимум счастья мы уже наскребли себе. И все эти разветвления счастья тоже — во тьму невозврата? Или что-то остаётся? Если копится понимание от неудач, почему не от удач тоже? Эхо хороших минут? И даже важнее это эхо, глубже след, наверно, чем от предостерегающих обломов и ожогов. Ну конечно! Ты плодишь своих клонов (и они друг друга, всё ветвится), но не случайно же, не в случайные миры, ты пробуешь именно то, что чувствуешь самым важным попробовать сейчас, ищешь что тебе нужно. Твоё облако вариантов — это твой мир, это ты и есть. Самое-самое в любви — это же узнавание, вспоминание, великое «ну конечно», как будто я была с ним/ней всегда, это родное моё, до косточки знаемое, миллионы раз мы так лежали обнявшись! Миллионами тел своих и душ. Какая-то уже психотерапия получается, натаскивание на positive thinking (и метаотбор, уже между облаками-умами, на способность к счастью, на умение раздувать его, как костёр, а не гасить страхами) — но это же и работает... и сами мы разве не?
18. ГЛУБОКОЕ БУДУЩЕЕ (ЭЛЛИ)
...А. с Машей рядом качались, сцепленные, жаркие, навсегда вместе, навсегда одно, двигались молча, долго, только вздыхали и стонали тихонько, как пели, и меня укачало. Я заснула.
...Были мы, но как будто нас много, не четверо, а человек минимум двадцать — но всё равно это мы и никто кроме. Притом без всяких раздвоений или копий. И, конечно, нелогичности никакой — во сне: ну двадцать и двадцать, а что.
И тусуемся мы все вроде бы у реки, то ли пляж, то ли травянистая излучина. Кто-то ходит, кто-то лежит, кто-то обнимается. Разговоры, музыка, Катька на ком-то прыгает... Кто-то плачет, кто-то его успокаивает — и вот от этого почему-то так светло, так пронзительно, самой хочется плакать от счастья.
«Нам пора уезжать, ты готова?» — весело говорит А. откуда-то сбоку, я оборачиваюсь и кричу «Куда?». И тут оказывается, что это в записи, что этот диалог уже был, я его правлю вот прямо сейчас, и меняю «зачем?» на «куда?», потому что «зачем» — якобы слишком понятно, чтобы спрашивать, хотя мне всё равно ничего не понятно, и уже не будет. Зато я понимаю, что это же я сама там плачу, и это меня успокаивают, Андрей прижимает, гладит плечи, а Маша обнимает коленки и смотрит снизу вверх своими жалостливо-насмешливыми глазищами.
А Катя — вижу я — выбегает в каком-то напряжённом танце, не обращая на нас внимания, лицо к солнцу, глаза зажмурены, что-то вроде лезгинки, но невероятно быстро, кажется, вот сейчас улетит. «Она тебя любит», шепчет А. «Беги к ней. Пожалуйста.» И я вскакиваю, и понимаю, да, это нужно, очень важно, и бегу за ней, но её уже нет, надо догнать, и я вбегаю на какую-то лесную дорогу с высоченными деревьями, шумит ветер, всё темнее, и вдруг уже плыву — в маленькой лодке, по очень узкой тихой речке, не шире двуспальной кровати (думаю я), ветки свешиваются над водой, а у меня нет весла, надо быстрее, но приходится плыть по течению, медленному, мучительно медленному, но сладко мучительно. И вдруг река расширяется, ударяет солнце, и я вижу — тот же берег, пляж, что и в начале, и там все мы, и может быть, даже я. И я выхожу на этот берег, успевая удивиться: разве бывают закольцованные сны, ведь это же такое головное, придуманный постмодернистский приём... думаю я, уже наполовину проснувшись. Но нет, это не возврат в начало, наоборот, это же наше глубокое будущее, прошло много лет, или даже поколений, «это вечные мы», ещё понимаю я. (Как много умещается в последнюю секунду сна!) И последнее, что вижу: Катя сидит у самой воды, скрючившись, что-то пишет, и вот поднимает голову навстречу мне, и улыбается, чуть виновато, но так хорошо, что у меня от любви что-то взрывается в груди, и я открываю глаза, толчком. Со слезами, тяжело дыша, с колотящимся сердцем. Уже светло. Первый снег. Скорее записать, пока они спят.