Бабушка прямо за голову схватилась: «Бедное дитя! Это ж сколько горя надо было хлебнуть в жизни, чтобы лагерь за колючей проволокой казался родным домом! Выходит, жизнь для неё – горше лагеря…»
Каждый вечер мама рассказывает какие-нибудь истории из жизни своих подопечных. Конечно, не все, как детдомовская Зина, мечтают поскорее вернуться в лагерь. У кого-то малые детишки остались на воле, и матери очень тоскуют о них. Считают дни до освобождения. Но история про Зину затмила все остальные и запомнилась мне на всю жизнь…
Мама их очень жалеет, этих стриженных тётей. Находит время каждую выслушать. А они говорят, что такого доброго «гражданина начальника» у них ещё никогда не было. Смешно. Какой мама гражданин начальник? Она просто мама. Красивая и добрая. Её все любят.
…А вскоре маму перевели на другой объект. Теперь она ездит на работу на автобусе в центр города. Там строится новое красивое жильё. Это дома для разных больших начальников.
Когда мама сказала своим подопечным, что уходит от них, они все плакали. Говорили ей: «Кто же нас теперь выслушает? Кто нас пожалеет? Кому мы теперь душу отведём?» И мама, когда рассказывала, как они прощались с ней, тоже не могла удержаться от слёз. Но ведь мама не может сама выбирать, где ей работать. Она – молодой специалист после института, и три года должна работать там, куда её пошлют: то к заключённым, то на другой объект.
ПАДЕНИЕ НА ПЛИТЫ
Теперь мама ездит на работу в центр города. Она рано уходит и возвращается намного позже, чем раньше. Я её почти не вижу и очень скучаю по ней.
Лето. Вечер. Скоро приедет с работы мама. Я гуляю во дворе и всё время поглядываю на дорогу…
Ура, автобус! Он доезжает до нашего дома и останавливается – здесь, на пыльном пятачке, конечная остановка. Из автобуса выходят последние пассажиры. И мама.
– Мама, мамочка! – кричу я радостно и бегу ей навстречу.
– Не беги, не беги! – кричит мама.
Но я всё равно бегу… Радость от того, что я вижу маму, несёт меня, как волна в море… Остановиться уже невозможно! Я бегу по бетонным плитам. Их недавно положили у нашего дома, вместо асфальта. Потому что после дождя к дому не подойти. И вот теперь у нас хорошая, широкая, бетонная дорожка. С такими железными петлями, которые торчат из плит тут и там. Эти петли похожи на смешные ушки какого-то зверька, который живёт под плитами, а наружу выставил только ушки – как будто подслушивает…
– Лена, не беги!… – кричит мама. – Упадёшь!
И тут я зацепляюсь ногой за одну из этих железных петель и – долго… долго лечу над плитами… Как птица! А потом – шмяк!…
И – долго… долго еду по этим твёрдым, пыльным, скребущим плитам голыми коленками, голым животом, голыми локтями и даже лбом и носом…
…Когда мама принесла меня домой и положила на кровать, они с бабушкой обе зарыдали надо мной.
– Боже ж мой! Живого места на ребёнке не осталось! – плакала бабушка.
– Господи! Ну, зачем, зачем ты бежала? Я же тебе кричала: не беги! – плакала мама.
Живое место на мне было только со спины. А спереди… Я ведь гуляла в одних трусиках и босиком, мы все так гуляли во дворе – в таком пляжном виде: на берегу степи – как на морском берегу. Жарко ведь!
А приложилась я на эти плиты хорошо – как будто железная тёрка по мне прошлась, счистив нежную детскую кожу – от лба до пальцев на ногах…
– Боже мой, и что же нам с ней делать? – причитала бабушка. – Это же надо как-то обработать теперь…
Она принесла баночку с зелёнкой. И – началась экзекуция… Невозможно сказать, сколько она длилась. Я плакала, стонала, скрежетала зубами, умоляла оставить меня в покое. Я уверяла их, что и так заживёт. Но… Мама сходила к тёте Вале и попросила у неё дополнительную баночку с зелёнкой, когда эта кончилась.
– Терпи! – говорила бабушка. – Терпи, деточка. Это ведь надо всё обеззаразить.
И они неумолимо замазывали меня зелёнкой – сверху донизу, сантиметр за сантиметром… Бабушка мазнёт, а мама дует, дует на это место… Почему-то казалось, что так – легче. Зелёнка нестерпимо жгла – как огонь, а мамины прохладные дуновения хотя бы чуть-чуть уменьшали эту пытку. Хотя бы чуть-чуть…
…Когда обработка тяжело раненого завершилось, то можно было бы посмеяться, если бы не так больно. Я была зелена, как лягушка, или как кузнечик из нашей степи. Бабушка так и сказала: «Лягушонок ты наш». А мама всё никак не могла успокоиться:
– Ну, зачем, зачем ты бежала?!
С того лета прошло много лет… Но порой кажется, что кожа на мне так и не наросла. И я часто слышу в свой адрес: «Разве можно так жить – без кожи?»
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ И ПЕРВАЯ ЛОЖЬ
Через несколько дней мне исполняется пять лет.
Мой приятель Володя из соседней квартиры сказал по секрету, что мама купила мне в подарок сервант для кукол. Он подслушал, как моя мама говорила об этом его маме. И вот он мне выдал мамин секрет. Я очень обрадовалась. Несколько дней провела в сладком ожидании… Я думала: сервант – это набор посуды для моих кукол. Я перепутала два похожих слова: сервант и сервиз. Я уже размечталась, как буду кормить своих кукол из новых тарелочек и чашечек…
И вот настал долгожданный день рождения. И оказалось, что сервант – это вовсе не сервиз. Сервант – это всего-навсего маленький скучный шкафчик. Я подумала, что новенькая посуда, наверное, прячется внутри шкафчика. Но внутри шкафчика было пусто…
Разочарование моё было очень велико. Я чуть не заплакала от огорчения. Но скрепилась.
– Ты рада? – спрашивает мама. – Тебе нравится?
– Да, очень! – говорю я. И целую её.
Я старательно изображаю радость от подарка. Первый раз я веду себя не искренне. Мне неприятно, что я вроде как обманываю маму. Я никогда ещё никого не обманывала. Я чувствую, что внутри меня будто кто-то грызёт…
Это были угрызения совести, которые я впервые испытала в день своего рождения, когда мне исполнилось пять лет.
Но зато отец подарил мне настольную игру – электровикторину. Там зажигалась лампочка, если правильно угадаешь ответ. Это было так волшебно!… У меня такой замечательной игры ещё не было. И соседка тётя Валя с Володей подарили мне настольную игру – растительное лото. Я была счастлива.
Но неприятное ощущение от неискренности, которая обернулась первой ложью, долго скреблось во мне. Первый раз в жизни я солгала и с горечью осознала это. Я поняла, что лгать мне неприятно. Для меня это было не органично. Но сказать правду было выше моих сил – ведь, сказав правду, я бы огорчила маму, расстроила бы её.
Первый раз в жизни я оказалась перед таким трудным выбором: сказать неправду – или сделать больно близкому человеку.
Я выбрала первое. И, таким образом, сделала больно себе.
ПРО КИНЮ
Я притащила со стройки маленького искалеченного котёнка. Он был чуть жив: весь в крови, ноги его не держали. Задние лапки были перебиты.
Мама с бабушкой его стали тут же отмывать и лечить. Охали: и кто ж так поиздевался над бедным существом? Казалось – что котёнка били камнями, били – но не добили. Не может быть, чтобы это было дело рук зэков, говорила мама. Скорее всего – мальчишки из соседнего двора. Они тоже шастали на эту стройку. Они измывались над сусликами, так почему и над беззащитным котёнком не поиздеваться?
Котёнок этот так и остался у нас. Это была кошечка. Серенькая, с белым пятнышком на мордочке и с белым пузиком. Я её назвала Киней.
Мы долго её выхаживали, кормили из пипетки молоком, смазывали её раны – она терпела, даже не царапалась. И мы так привязались к нашей Кине, что когда она окрепла и стала шустро бегать по квартире, припадая на задние лапки, ни у кого и в мыслях не было отправить её обратно – в страшный и жестокий мир, где её чуть не убили…