Патрульный флаер системы «Крылатый Патриот» вновь рвал дюзами звёздное небо.
«Это всё ради Светки, только ради неё» — пытался утешать себя Говард Закиров.
Щёки взмокли от слёз. Слёзы были чертовски горячими и, казалось, что мокрые борозды разъедают кожу, словно серная кислота.
Слёзы предательства…
Глава 14
Светлана Соловьёва очнулась. В выбитое окно просачивались первые лучи восходящего солнца. В тени облезлых, покрытых мхом и плесенью стен прятался мутант-убийца. Образ уродливого мохнатого чудовища нарушали разве что его тёмно-зелёные глаза. Уж слишком человеческими они были…
— Я тебя не боюсь, — заявила ученица десятого «В» класса.
— Т-у-у-у-у-у-у-ф, — жалобно протянул Горгорот.
— Зиновий Сергеевич, это ведь вы? — не удержалась Света. — Я знаю, что это вы. Что с вами случилось?
Загнутые в сторону противоположную человеческим колени согнулись, монстр сел рядом с девушкой. Несмотря на густой мех, он дрожал.
— Вам холодно? — спросила Света.
— У-у-у-у-у-ф-ф-ф, — Горгорот покачал головой. Он старался отворачивать свою страшную клыкастую морду от бывшей ученицы. Градов стыдился своего уродства.
— Нам сказали, что вы ушли на пенсию, — сказала Светка, подбирая к груди колени и обхватывая лодыжки тонкими пальчиками. — Вы сейчас должны быть в Ялте…
— Гравк! — возмутился Горгорот.
Света какое-то время молчала. Ей было невыносимо жалко своего учителя. А ещё она злилась на себя, ведь вместо того, чтобы расплакаться, она сидела себе, как ни в чём не бывало, и вела беседу с Зиновием — беднягой, изувеченным генной инженерией…
— Вы теперь не можете говорить? — спросила Светка.
— Т-у-ф, — жалобно тявкнул Горгорот.
— Но вы всё понимаете, вы — всё тот же Зиновий Сергеевич, ведь так?
Монстр отрицательно покачал головой.
— Что с вами случилось? Кто это сделал? Как бесчеловечно, бессердечно, ужасно… Вы не можете говорить… Но ведь писать вы можете? Зиновий Сергеевич, напишите мне… Да хоть на полу пальцем! Хоть как-то…
Горгорот отрицательно покачал головой.
— Но почему?
Горгорот продемонстрировал. Он коснулся толстым когтистым пальцем пыльного пола. Попытался вывести когтем какую-то букву. Кажется, это должно было быть «В», но на половине дела мутант взвизгнул от боли и схватился за четверню, внезапно забившуюся в конвульсии.
Горячий ком подобрался к горлу девушки, но она не смогла заплакать. Слёзы кончились ещё на представлении Боно. То, что сейчас она испытывала, было намного хуже слёз. Когда ты плачешь — ты вымываешь из души накопившуюся боль. Когда ты не можешь плакать — эта боль, не находя выхода, раздирает тебя изнутри, как загнанная в коробку крыса.
Зиновий Сергеевич хотел утешительно похлопать Свету по плечу, но опомнился, увидев свою уродливую лапу. В тот миг ему захотелось умереть…
— Вам, наверное, очень одиноко…
— У-у-у-у-у-ф-ф, — жалобно протянул Горгорот.
— Мне тоже… — вздохнула Светлана Соловьёва. — А знаете, Зиновий Сергеевич, давайте друг друга развеселим?
Мутант вопросительно посмотрел на Светку. На какие-то секунды он забыл, что старается прятать свою чудовищную морду от девушки. Хотя во взгляде последней не было отвращения. Уже хорошо…
— Да, именно! — загорелась идеей Соловьёва. — Давайте будем разговаривать. Я буду говорить, а вы будете давать мне знать — «да» или «нет».
Горгорот положительно кивнул.
— Вот и здорово, — попыталась улыбнуться Света, хотя ничего хорошего во всей этой ситуации не видела.
Её учитель превращён в безжалостное чудовище, которое совсем недавно лишило жизни знаменитого Укротителя. Боялась ли Соловьёва? Отчасти. Но не за свою жизнь, нет. Вряд ли Горгорот причинит ей вред — если уж она до сих пор дышит, то… Света боялась за мир, в котором приходится жить. В чём можно быть вообще уверенной, если вместо ялтинского отдыха — твой учитель в облике уродливого мутанта выволочен на сцену в качестве кровавого развлечения? Толчок стола, и карточный домик иллюзий вмиг рассыпался, оставив на гладкой лакированной поверхности пустоту и разочарование, растерянность и грусть…
— Т-у-у-у-ф, — почти весело тявкнул Градов-мутант.
— Скажите, как вы будете говорить мне «нет»?
— Гравк, — тявкнул Горгорот.
— А «да»?
— Ровлф!
— Тогда начнём?
— Ровлф!
— Вот с чего бы начать, — Светка почесала затылок. — Всегда сложно начать. Дальше просто. Вот чем бы нам… чего бы… эх… Зиновий Сергеевич, вы любите мороженое?
— Ровлф.
— А вы много сортов пробовали?
— Ровлф!
— А я вот, только один раз пробовала — шарик с кокосовой стружкой. Оно было подтаявшее, но всё равно вкуснее я ничего не ела. Мама принесла его домой. Где она достала эту невероятную редкость — для меня до сих пор загадка. Правда, я всем подружкам рассказывала, что съела тогда полведра мороженого разных вкусов и сортов. Некоторые даже верят. Особенно эта сраная корова Вэньг Ли. Как-то по-детски, да?
— Ровлф…
— А тупица Вэньг Ли вообще никогда мороженого не ела!
Зиновий посмотрел взглядом любопытной собаки, пытающейся понять мысли своего хозяина.
— Она украла у меня парня, сучка узкоглазая, — Светка почувствовала, как всё внутри закипает, досада и зависть тысячами крошечных сколопендр забегали по сердцу.
Зиновий Сергеевич Горгорот захотел погладить бывшую ученицу, но не посмел. Он вообще хотел отгрызть себе лапы за то, что осмелился схватить ими Светлану в шатре и принести её в эти развалины на окраине города. Но инстинкт самосохранения не позволял причинять себе вред.
— Вы ведь знаете моего бывшего парня Говарда Закирова? — немного успокоившись, спросила Светка.
— Гравк.
— Ну да, откуда вам его знать? — девушка задумчиво почесала затылок. — Ах, я и забыла совсем. Он сидел рядом со мной на представлении.
Горгорот пожал громадными плечами, покрытыми густой коричневой шерстью, мол, слишком народу было много, на тебя только и обратил внимание.
— Не важно. Это наша последняя прогулка. Знаю я Ли. Сучка своего не упустит. Её показуха, что она его бросает… Дешёвка!
Горгорот внимательно слушал, время от времени кивал, и как никогда сожалел, что не может сказать и слова. Ох, был бы он былым Зиновием Сергеевичем Градовым — вмиг успокоил Светлану и перекрутил всё так, что девушка рада была бы, что у неё парня увели. Говард ведь педагог с не одним десятком лет стажа…
— А знаете, Зиновий Сергеевич, я начинаю догадываться, кто мой отец, — неожиданно переключилась Светлана Соловьёва. — Вы вот спрашивали у меня, и с мамой моей разговаривали. Думаю, для вас её «молчаливый пост» показался чем-то странным. Мне тоже её молчание и… — Света пощёлкала пальцем, подбирая подходящее слово. Слово вскоре нашлось, вероятно даже подчерпнутое с уроков Зиновия Сергеевича, но в значении сего слова Света была не совсем уверена, хотя это не помешало его произнести: — апатия… Да, апатию мамы я долгое время не понимала. Хотя совсем недавно… вы не поверите, но это случилось после теста на совершеннолетие и… попробовала взрослый байган… В общем, я начала немного понимать свою мать. Всё стало на свои места. Я читала её тайный дневник. Упоминания об отце в нём были тщательно вырезаны или замазаны. Я слишком сильно обращала внимание на них, и только сейчас поняла, что разгадка лежала совсем не в отсутствующих записях. Разгадка лежала в остальных записях. Тогда мама была примерно моего возраста. Она страдала от неразделённой любви. Прямо как я сейчас… Всё это записано в дневнике с большой точностью и деталями. А ещё мама писала, что раны может лечить любовь к детям… Тут бы в пору догадаться, что моя мамочка просто пошла и переспала с первым встречным, чтобы зачать меня. Но вы ведь не знаете того, что знаю я.
Горгорот слушал, навострив уши. Очень внимательно, впитывая каждое слово, как губка. Перерыв в исповеди Светы, да ещё и на самом интересном месте — заставил его невольно поёжится. Он с надеждой поглядел на рассказчицу и жалобно тявкнул.