— Почему? Боишься?
— Шибко стыдить будет, мол, не смог гостя уберечь. Не говори. А?
— Ладно. Не скажу.
«Пили кале»
С рождением внука Светозара у Ждана новая жизнь началась. Он словно помолодел. Ранее никогда не касавшийся до детей-сосунков, он теперь совал нос в каждую дырку, и даже туда, куда уважающему себя мужу и соромно совать. Взялся ночью сам будить Ладу:
— Вставай, девка, Светозара кормить пора.
— Дай поспать, тятя, он с вечера насосался.
— Да ведь кряхтит, ворочается — ись хочет.
Днем, входя со двора, обязательно заглядывал в люльку, улыбаясь, бормотал что-то нежное, совал руку под него, шумел на баб:
— Вы что ж, тетери, парень в мокре лежит, а вам хоть бы хны.
Когда стали прикармливать мальчишку, Ждан ревностно следил за приготовлением каши, всегда пробовал приготовленное и всегда проявлял недовольство: то ему, вишь, горячо, то шибко густо, то недосолено. Жена иногда пыталась осадить мужа:
— И чего ты, отец, суесся не в свое дело. Али без тебя не знам, как надо?
— «Злам, знам», — передразнивал Ждан. — Сколь девок поморили-то? А? Ежели што со Светозаром стрясется, всех утоплю.
Грозился Ждан всерьез, не шутейно. Когда малыш начал издавать какие-то звуки, Ждан взялся учить его говорить, и первый его лепет — тя-тя-тя — так и воспринял, как обращение к нему, деду.
— Видали, — кричал в восторге. — Он меня тятей назвал. Ах ты, умница мой, так и зови меня — тятя. Плевали мы на того Василия с верхней горы. Без него вырастем, станем первеющими лодийщиками.
Ребенок, встречавший всегда на лице деда лишь улыбку и ласку, отвечал взрослому взаимностью. Ни к кому на руки он не шел с такой охотой, как к Ждану. Когда мальчику пошел второй год, Ждан начал учить его ходить. Учил терпеливо, с любовью.
— Идем, сынок, идем. Так… Еще шаг. Умница, молодец.
Если внук был великой радостью для Ждана, то Лада — неизбывной горечью. Он понимал, ей, молодой женщине, нужен муж, своя семья. Но где ж его взять? О неком Василии, отце Светозара, она не велела даже заикаться. И Ждан лишь догадывался, что тому есть важные причины. Или он ее чем-то сильно обидел, или… или она его выдумала, забыв спросить имя. Ведь чего только не бывает в купальскую ночь. Чай, сам был молодым, сам хватал в воде девок нагих.
В канун нового Купалы говорил Ладе Ждан:
— Пошла бы, доча, на костры купальские. Повеселилась бы. Глядишь, встрела бы кого надежного.
— Не пойду я, тятя. Отвеселилась уж.
— Да ты что? Старуха, что ли? Еще встренешь свово молодца.
— Встрела уж. Хватит.
— Ну обожглась поперву, с кем не бывает. Сходи, Лада.
Нет. Не шла Лада на купальские веселья. И огорченный Ждан в душе клялся: «Встрену сукина сына, убью. За Ладу — убью». Но, с другой стороны, ежели б не «сукин сын», то и Светозара б не было. И все как-то нараскоряку получалось. И прибить бы его надо, и хотя бы узнать: кто? Наверно, Лада и сама не знает, с кем ночь купальскую провела, а то бы давно сказала. Отцу да не сказать? Сказала бы.
А Светозар рос, начал уже сносно лепетать и ходил за дедом как приклеенный, чем тот очень гордился. Встречал их на улице сосед Лютый, подковыривал:
— С кем же это ты, Ждан, такого сынка смастерил?
На что Ждан, ничуть не обижаясь, отвечал весело:
— Да уж не с вепрем, соседушка. Верно, сынок?
— Вено, — отвечал Светозар, не понимая, о чем речь, но догадываясь, какой ответ будет приятен отцу.
Поскольку Ждан не мог и часа сидеть без дела, и внук его проникался такой же ненасытностью к работе. Чинил ли Ждан сбрую, строгал ли доски, убирался ли в сарае, во дворе, Светозар требовал и для себя доли в этой работе. Приходилось Ждану выстругивать для сына игрушечные грабли, лопату, метлу. Но когда Ждан взялся пилить дрова, а Светозар потребовал себе того же, тут уж лодийщик не знал, как выйти из положения. Ясно, если ребенок возьмется за противоположную ручку пилы, то никакой пилки не получится. Он будет лишь мешать работе. Но в то же время Ждан не мог отказать любимцу в его желании трудиться, понимая, что именно из таких «игрушек» и вырастет в дальнейшем мастер своего дела.
— Понимаешь, сынок, в пилке очень важно крепко держать бревно. Понимаешь?
— Угу, — кивал Светозар.
— Коль бревно не держать, то никакой пилки не получится. Поэтому сделаем так. Ты будешь держать бревно, чтоб оно не шевелилось, а я стану пилить. Хорошо?
Уложив бревно на козлы, в которых оно уже никак шевельнуться не могло, Ждан посадил на него Светозара и наказал:
— Держи, сынок, чтоб не шевелилось.
Ждан начал пилить, искоса посматривая на Светозара. Отпилил один чурбак, похвалил помощника:
— Молодец, сынок. Хорошо держал. Давай передвинем бревно-то. Иди возьми тот конец.
Светозар слез с бревна, побежал к дальнему концу, ухватился за него. Ждан осторожно приподнял бревно, чтобы не зашибить мальчонку, передвинул вперед:
— Ну держи опять, сынок.
И опять громоздился Светозар на бревно, поближе к распилу, садился верхом:
— Пили.
Так распилили одно бревно, второе, взялись за третье. Таскать одному двуручную пилу, конечно, было не очень легко. И Ждан стал делать остановки, чтоб передохнуть. Ребенку эти передышки не нравились, он хмурился. И наконец не выдержал, ударил деда кулачком по лицу и приказал:
— Пили кале!
Для Ждана эта детская оплеуха была столь неожиданна, что он в первое мгновение не знал, что и сказать. Начал пилить, исполнять приказание нетерпеливого внука. Потом стал улыбаться, а отпилив чурбак, рассмеялся. Бросил пилу, подхватил на руки помощника своего, потащил в избу.
— Это ты так отца? А? — говорил внуку с притворным возмущением. — Ничего себе. Ах ты «пили кале»! Мать, — закричал он весело с порога. — Сынок-то што учудил, дал мне по морде и приказал: «Пили кале!»
Жена неожиданно приняла сторону внука:
— А кто ж его тому выучил-то? Ты, ты, старый хрен. Не ты ли все время покрикиваешь: скорее, скорее, скорее. Вот и тебя поторопили. Верно, Светозарушка?
Мальчик кивнул утвердительно, он не понимал, отчего так развеселился отец. А Ждан все смеялся, смеялся. И даже когда сели обедать, Ждан, черпая из общего горшка похлебку, нет-нет да и прыскал, взглядывая на серьезного внука. И досмеялся.
Мальчик, зачерпнув похлебку, поднес ко рту ложку и молвил с укоризной:
— Ел бы, сталый хлен.
Вот тут уж пришлось хохотать всему застолью. Внук оказался примерным учеником.
Ослепление
Польский князь Болеслав Храбрый, породнившись с киевским князем через дочь свою Ядвигу, счел, что теперь обезопасен на восточных границах. И задумал разделаться с пруссами, которые так жестоко расправились с епископом Войтехом. Конечно, Войтех был только поводом к войне. Болеслава увлекала идея расширения Польши до Варяжского моря, потом, может, и дальше, а в будущем и провозглашение себя королем Польши.
В свое время изгнанного из Праги епископа Войтеха Болеслав приласкал, приютил у себя в Гнезно с дальним прицелом обратить ссору епископа с чешским князем в свою пользу. Более того, поскольку Войтех являлся родственником германского императора Оттона, это тоже учитывал Болеслав в своих планах, рассчитывая в будущем сделать императора если не союзником, то хотя бы стороной, не мешающей ему воевать с соседями.
Сам Войтех, человек искренний и честный, глубоко верующий и увлеченный идеей христианизации языческих племен, и не подозревал, что всеми своими действиями невольно льет воду на мельницу воинственного польского князя. Даже гибель его от рук язычников-пруссов была использована Болеславом для задуманного им великого дела. Едва узнав о гибели Войтеха, он немедленно снарядил боевой отряд и отправил его к пруссам с единственной целью найти тело Войтеха и привезти в Гнезно.
Гроб с прахом страдальца за веру был торжественно поставлен в церкви, и по настоянию Болеслава Войтех был причислен к лику святых.