Однако Клеопатра, хотя и участвовала во всех развлечениях — безмятежная, сияющая, как всегда, острая на язык и безудержная в веселье, — втайне продолжала (с единственным помощником, своим врачом) изучать науку ядов и неутомимо испытывать их на заключенных.
Для уничтожения своих врагов она всегда прибегала к ядам медленного действия, которые приводят человека к смерти лишь по прошествии двух-трех месяцев и создают иллюзию длительной болезни; жертва умирает незаметно, как бы под воздействием тайного недуга; еще в те времена, когда посещала Мусейон и Библиотеку, царица узнала, что самые быстрые яды легче всего обнаружить, а главное, что они вызывают наибольшие мучения.
Ее опыты над приговоренными к смерти подтвердили такой вывод: она видела, как содрогались их тела, как люди, привыкшие всегда сохранять достоинство, издавали крики, низводившие их до уровня животных. Пока она наблюдала за их агонией, мысль о том, что ей придется перенести подобные физические мучения, становилась для нее все более неприемлемой. Но, с другой стороны, выбрав яд медленного действия, она не сможет сохранить контроль над своей смертью. Царица хотела, чтобы ее самоубийство не зависело ни от каких случайностей, чтобы она сама выбрала для него место и время, определила, как именно оно произойдет, то есть, иными словами, превратила его в театральное зрелище; чтобы, как бы ни сложились обстоятельства ее гибели, последнее слово осталось за ней, а не за ее врагом.
Она, разумеется, по-прежнему считала, что ее сокровища ни в коем случае не должны достаться Октавиану; и не нашла другого способа добиться своей цели, кроме того, который обдумывала с начала зимы: поджечь свою гробницу и, когда начнется пожар, заколоть, себя кинжалом. Однако кто мог предсказать, как сложится ее судьба? Может быть, как во время Александрийской войны, она окажется запертой в своем дворце — или в какой-нибудь темнице, под надзором врага, без оружия, без яда, отрезанная от преданных врачей.
Вот почему она неутомимо продолжает свои эксперименты. И, как в годы юности, эти занятия, требующие сосредоточенности и терпения, приносят ей успокоение — именно в них она черпает силы, чтобы потом возвращаться на банкеты «стремящихся к смерти», пить, веселиться, как все остальные, смеяться, радоваться жизни; и чтобы, как и ее друзья, делать вид, будто этим празднествам никогда не будет конца.
Подробностей тогдашних пиршеств мы не знаем, не знаем даже, кто на них присутствовал; во всяком случае, Алексы там не было, потому что он тоже оказался предателем. Он перешел в лагерь Ирода; Антония это известие оставило равнодушным, зато Клеопатра впала в такую ярость, что, если бы могла, удавила всех евреев, какие есть на земле. Немного остыв, она, как обычно, погрузилась в изучение ядовитых веществ — и в праздничные развлечения.
Судя по всему, собрания нового кружка подчинялись строгим ритуалам, известным лишь посвященным в дионисийские мистерии. Вероятно, этот кружок, как и кружок «неподражаемых» или то общество, что присутствовало на организованном Октавианом пародийном празднике, состоял из двенадцати членов; сами же пиршества должны были напоминать те веселые семейные трапезы, которые александрийцы устраивали в своих гробницах, в определенные дни, чтобы обеспечить загробное существование своих дорогих усопших.
Исполняли ли певцы — в залах, где собирались «стремящиеся к смерти», — те старые песни, посредством которых египтяне, вот уже несколько тысячелетий, пытались заглушить свой страх перед иным миром: «Человек благородный и любящий вино, проведи праздничный день в своем доме вечности…»; или знаменитый отрывок из «Беседы разочарованного со своей душой»: «Смерть сегодня встает передо мной, как запах цветов лотоса, как пребывание на берегах опьянения»? Хотелось бы думать, что да, но никаких подтверждений тому у нас нет. Наверняка можно утверждать лишь то, что культ Осириса, с его верой в посмертное воскресение и ритуалами, связанными с питьем вина, уже давно смешался с дионисийскими мистериями. Перед лицом неизбежной смерти адепт греческого бога вполне мог повторить, как свою, формулу, заимствованную из древних египетских книг: «Ты уходишь отсюда не мертвым, но живым…» Но, как бы ни были приятны песни, радостны лица, превосходно вино, вкусна еда, в конце концов наступало утро, и пустыми оказывались кувшины, и увядали цветы в венках, украшавших головы гостей; и тогда кто-нибудь обязательно вспоминал таинственные слова Бога-Освободителя: «Даже в самые счастливые моменты никогда не забывай о судьбе, которая уже здесь».
Ибо в те дни Антоний и Клеопатра, которые прежде были любовниками, сознательно готовились к тому, чтобы стать братом и сестрой в смерти, и у них уже не оставалось иного будущего, кроме их детей.
Только ради детей они еще продолжали борьбу; и делали это как все, кто знает, что обречен, и хочет лишь спасти своих близких: неловко, унижая себя.
Нужно признать, что в этой борьбе они оба были одинаково неумелы, одинаково наивны; и Октавиан, который всегда отличался душевной черствостью, черпал в этом неожиданном повороте событий неизъяснимое наслаждение, которое смаковал на протяжении многих недель.
Он высадился в Сирии. Клеопатра сразу же отправила к нему гонца, чтобы сообщить о своем намерении отречься от власти и просить его оставить египетское царство ее детям. В знак доброй воли она послала ему свой скипетр и диадему. Октавиан ответил уклончиво — но драгоценные подарки оставил у себя.
Тогда Антоний направил к нему своего сына, юного Антулла, которому недавно исполнилось четырнадцать лет и который во время встречи двух триумвиров в Таренте, ради обеспечения мира, был обручен с дочерью Октавиана. Юноша привез Октавиану огромную сумму денег и сообщил, что его отец просит позволить ему вести жизнь частного лица, в Александрии или в Афинах, как пожелает Октавиан, и торжественно обещает, что никогда больше не будет вмешиваться ни в военные действия, ни в политику. По поручению отца Антулл открыл Октавиану, где скрывается один из последних оставшихся в живых убийц Цезаря, Децим Турудлий: он нашел прибежище в глубине острова Кос.
Октавиан взял деньги, принял к сведению сообщение и тут же послал своих головорезов убить Децима, но, как и во время визита гонца Клеопатры, не дал никакого ответа на просьбу Антония.
Затем Клеопатра, по своему обыкновению, решила сыграть ва-банк и послала к Октавиану наставника своих детей, Эвфрония, который тоже привез несколько мешков золота и повторил просьбу царицы: принять ее отречение, но оставить на троне фараонов ее детей.
На сей раз Октавиан снизошел до ответа, правда, совершенно чудовищного: он дал ей знать, что, ежели она умертвит Антония или выгонит его из страны, он, Октавиан, поступит с ней по справедливости. Разумеется, он не уточнил, что именно имеет в виду под «справедливостью»; и, словно ему было мало уже причиненных ей мучений, послал в Александрию (с этим письмом) очень красивого молодого человека по имени Тирс, чья феноменальная способность соблазнять женщин могла сравниться лишь с его же пронырливостью.
Этот вольноотпущенник начал льстить Клеопатре, без конца повторять ей, что сражен ее чарами. Царица увидела в Тирсе возможного союзника; она, как всегда в таких случаях, стала устраивать в его честь роскошные праздники; и, хотя вообще презирала бывших рабов, непрерывно оказывала ему всяческие знаки внимания.
Тирс ли слишком открыто разыгрывал комедию, изображая из себя робкого влюбленного, или царица, в свою очередь, поддалась его очарованию, обрела новую надежду, дала ему понять, что, если он спасет ее детей, она сумеет его отблагодарить? Как бы то ни было, ситуация стала настолько двусмысленной, что Антоний, внезапно воспылав ревностью, приказал хорошенько высечь вольноотпущенника; потом, окровавленного, отослал его к Октавиану.
В результате все усилия, все надежды царицы оказались напрасными; между ней и Антонием, вероятно, произошла ссора, потому что он тут же пожалел о содеянном и отправил Октавиану письмо, в котором попытался оправдать свое поведение.